Гуд бай, моё второе Я

Елизавета Золотухина

Жанна Фомичёва прямо в пижаме, не утруждая себя надеванием фартука, подошла к раковине и швырнула туда всю посуду, основательно вымазанную в томатном соусе и жире. До выхода оставалось всего ничего, а мытьё грязных, жирных тарелок — не Жаннина стихия, она долго трёт каждую тарелку, вся помывка растягивается на час. А ведь в школу надо одеться, как предписывается указом Министерства образования РК: тёмно-синий пиджак, такого же цвета юбка, в которой трудно шагать, до того она узка, белая блузка и бордовый галстук. Но вы не думайте, Жанна не была педантична насчёт этих правил — она никогда не следовала указам учителей, если ей не хотелось этого самой. Поэтому неудивительно было видеть ученицу 9-го «А» класса школы № … Фомичёву в чёрной джинсовой мини-юбке, колготках-сеточках, на длиннющих шпильках, в неформенной блузке. Ещё Жанка, наплевав на истерии классной руководительницы, учителей, завучей и, наконец, директрисы, ходит с распущенными волосами, в которых резинка царила только в детстве. Лахудра лахудрой! Но не только это выводило из себя педагогический состав школы: мат, наглость, лень, ярко накрашенные губы, частые прогулы. «Вот Фомичёва может учиться, но не хочет» — такова Жанкина характеристика. Раньше Жанна была совсем другой — любила всех, кто был рядом: маму, папу, старшую сестру. В особенности сестру, Ефимию. Но её нет рядом уже четыре года. Она бросила всё: университет, друзей, родителей и Жанну — и умчалась в погоне за фантастическим счастьем, радужной жизнью. И до сих пор от Ефимии не было ни письмеца, ни крохотной записки, ни открытки, на худой конец. Целый год Жанночка бегала на почту, лазала в почтовый ящик каждый день, надеясь найти привет от старшей сестры. И каждый день, не найдя ничего, размазывала по лицу горячие, как кипяток, слёзы и грустила, сидя на окне в спальне. Даже её хвостики, как живые, выражали настроение хозяйки — поникали всё сильнее и сильнее. Но год прошёл, все менялось вокруг юной Фомичёвой. Изменилась и сама Жанна, резко сдёрнув резинки со своих чёрных, как смоль, волос, накрасив ярко губы, тем самым уничтожив бывшую тихоню Жанночку. Всё, нет её, покончено! И всё благодаря Фиме. Нечего было уходить и этим поступком стирать их счастливое прошлое, о котором Жанна вспоминать не любит. «Предательница!!!» — и сейчас процедила Жанка, смывая с папиной тарелки пену вперемежку с остатками томата. Мельком она взглянула на часы-ходики и рассердилась ещё больше. Хоть Жанна и ненавидела школу всем сердцем, но опаздывать не любила никогда. Привычка осталась от её первой, лучшей жизни, от Жанночки, и как нынешняя Фомичёва не пыталась её искоренить — не получалось. «Чёрт!» — подумала Жанна. Да, было уже 7.40, надо было выйти в 7.30, чтобы дойти тютелька в тютельку к звонку. А за десять минут до школы не добежишь, тем более на шпильках. Выругавшись матом, благо родители уже давно пошли на работу: мама в свой театр, отец в Военный университет, — Жанна бросила отцовскую тарелку в сушилку, чудом не разбив её, затем со всех ног бросилась в свою комнату. Там до сих пор стояла Фимкина кровать, половина шкафа была забита её одеждой — всё ждало хозяйку. Жанна заглядывала сюда часто, чтобы надеть сестрицыны шмотки: топики, шорты, юбки и тому подобное. «К чёрту школу!!!» — крикнула Жанка на весь дом. Выкрикнув это, Фомичёва ввалилась в спальню и рухнула на свою кровать. На ней было постелено её любимое бельё: весь комплект был в ромашках, лютиках, васильках, незабудках и других полевых цветах. Раньше, кутаясь в одеяло из этого набора, Жанна мечтала, как она бежит по полю, заросшему как злаками, так и незабудками, ромашками, лютиками, в летнем, простом платье, без всяких там кружев, заплетя в косы ленточки светлого цвета, абсолютно босиком. Рядом с ней во всех её детских мечтах присутствовала Ефимия, Жанкин идеал. Сейчас Жанна не окрашивает свои мечты в розовый цвет, а просто идёт по высохшему полю, вместо цветов и пшеницы — сухая солома, по которой она тяжело ступает, но не сутулится. Кожаные алые мини-юбка и облегающий топ, чёрные колготки в сеточку, опять-таки красные сапоги, тоже из кожи. Распущенные беспомощные волосы развевает сухой, колючий ветер, губы будто выпачканы в артериальной крови… Жуть как похожа на ведьму, из-за которой и засохло это поле. Жанна пнула спинку кровати и заревела как раньше, в детстве, когда ей снились кошмары, такие же страшные, как та картина, которую только что она вообразила себе. В её душу, засохшую, как те цветы, ломился призрак той Жанночки, наивного ребёнка. Теперешняя Фомичёва отгоняла её от себя подальше. Они боролись, одна плакала и скучала по старшей сестре, вторая обзывала Фимку предательницей, самой худшей, какая только может быть. Наконец, отбившись от своего старого «я», наплакавшись, Жанна резко села. Чего травить старую тему? Поэтому мысли Фомичёвой перешли к подругам. «Дуры, неблагодарные уродины, тоже мне, подруги! — размышляла Жанна. — Когда Женька ногу вывихнула, я заходила к ней, каждый вечер звонила, беспокоилась, как она там, разрисовывала ей страничку в контакте весёлыми граффити. А когда Ника с ветрянкой слегла? Я хоть и не заходила, потому что не переболела, но общались в агенте каждый день! И вот заболела я, но где вы, Жека с Николеттой, аууу!!! Никому я не нужна!» — расстроилась Жанна, её бледное лицо снова обожгли слёзы, всё поплыло перед глазами… Жанка, словно нехотя, снова упала на подушку и неожиданно заснула…

… — Жанна, ты не пошла в школу? — разбудил её голос матери, актрисы театра имени Лермонтова. Жанна открыла глаза и приподнялась. А как мама тут оказалась?

— Мне стало плохо, и я решила туда не идти! — капризным тоном заявила девчонка.

— Посуду помыла? — осведомилась мать. «Нормальная мама сперва спросила бы, приняла ли её дочь таблетки, а уже потом думала бы о посуде!» — мысленно возмутилась Жанка, но ответила:

— Нет… — и лениво потянулась. Глаза Виолетты Георгиевны округлились.

— То есть как это не вымыла?! Доча, ты что? Иди и мой её теперь! И с кипятком, а то не смоешь весь этот гадкий жир! — возмутилась она.

— Ну хорошо, сейчас помою, — вздохнула Жанна, сунула замёрзшие ноги в тапки и встала с кровати.

— Что значит «сейчас помою»? Ладно, ты не пошла в школу, ладно, ты позоришь нас с папой. Но ведь ты даже не можешь вымыть элементарно посуду! Нет! Можешь! Но не хочешь! Да ведь у тебя целый день был! — артистично жестикулируя, активно возмущалась Виолетта, направляясь за уже выходившей из комнаты дочерью.

— Положим, не целый, а всего-то шесть часов, — заметила Жанка на ходу и прибавила: — Подумаешь!

— Ну да, тебе-то всё равно! Но тогда скажи, можешь ли ты мне ответить, кто позаботится обо мне, о папе? В старости? Хотя по мне не видно, но я-то уже старею! Да и муж мой, папа твой, тоже вроде не вечный!!! — распалялась дальше актриса Сокольская (это псевдоним).

— Хватит молоть всякую ересь! — отрезала Жанна, пробираясь по тёмному коридору на кухню и царапая ногтями обои. При этом красивые узорчики срывались, и стенка становилась некрасивой совершенно!

— Это я мелю ересь? Да на себя бы посмотрела!!! Шлюшка да и только!!! — в запале ответила мама.

— Что… Чтооооо? Что ты сказала? — Жанна даже не удивилась, а… ну даже слов нет. Невозможно было описать её реакцию. Вообще-то Виолетта Георгиевна никогда не говорила такое, поэтому Жанну понять можно.

— Что слышала! Или ты оглохла? И вообще, отстриги эти ногти, чёрные, длинные! Приведи себя в порядок и прекрати портить обои, пока я с тобой разговариваю!

— А, тебя только не спросили! Какое тебе дело до моего внешнего вида? И вообще, не лезла в мою жизнь раньше, теперь тоже не лезь!!! — Жанна злобно прищурилась, зайдя в залитую светом октябрьского солнца большую кухню.

— Да как ты вообще смеешь?! Я тебе не чужая тетя, а родная мать! Мне лучше знать! Бери пример с меня, а не со своих тупорылых грубиянок-подруг, — читала злобные нотации мать.

— Нормальная мать не отравляет душу своему ребёнку. И не лезь до моих подруг! И кстати, с каких пор ты вдруг мной интересоваться так сильно стала? — Жанна приблизилась к мойке, Виолетта прошла за ней, чтобы проследить. Хотя ей уже давно пора было быть в Лермонтовском, на работе.

— Что значит «стала»? Я просто не хочу, чтобы ты валялась под забором, как твоя сестра Фима! — рявкнула своим сопрано актриса. Она уже не стояла, а расселась на уютном диванчике и уплетала диетические хлебцы.

— Ты что-нибудь разве знаешь? — Жанна побледнела и чуть не выпустила из рук горячую тарелку.

— Нет, но могу предполагать такой исход. Не поступила, ушла из дома! Что ещё можно ждать от таких? Только то, что такие «красавицы» пойдут на панель или будут валяться на помойке или под забором! Может, она сейчас зарабатывает себе на жизнь в каком-нибудь бордельчике на Саина. Хотя у неё, как я помню, отличная фигура. В меня пошла! — горделиво окончила Виолетта. Потом поднялась с дивана, отряхнула крошки от хлебцев со своего любимого костюма и сказала: — Вижу, ты тут и без меня справишься, я пошла. А то и так опаздываю! — миролюбивым тоном сказав это, Сокольская ушла.

Хлопнула дверь. Жанна, замерев, стояла как вкопанная. Несчастная тарелка на этот раз выскользнула из её дрожащих рук, долетела до пола и с неприятным звоном разлетелась на несколько больших и множество маленьких и крохотных ослепительно белых осколочков. От испуга сильно огорчённая девушка (а ведь Жанну можно было так назвать) чуть не подпрыгнула, а потом, проливая горькие слёзы (просто это была любимая Фимина тарелочка, с которой теперь ела Жанна), попыталась собрать осколки. Не тут-то было! Мокрая посудина оставила на полу целую лужицу «Фэйри», Жанка наступила в неё и… перепуганная, с жалобным вскриком упала, пребольно ударившись задом о паркет! «Ну почему сегодня всё так несправедливо… — терзалась мыслями Фомичёва, осторожно собирая осколки. — Хотя, может, все тычки от судьбы на сегодня закончились?»

Только она подумала об этом, как вдруг пискнула от нежданной боли. Один маленький, наглый, острый кусочек впился ей в ладонь. Кровь, правда, не текла и даже вроде не пробивалась, но неприятная, будто колющая иголочкой Жаннину рану боль оставалась. Эта тупая, казалось, бесконечная боль тут же разошлась по всему её несчастному телу. Она колола, дёргала весь хрупкий Жанкин организм, играла на струнах души несчастной девчонки. Минутки текли, уже давно прекратился ураган, пронесшийся по всем Жанниным внутренностям, но боль не уходила. Так казалось Жанне. На самом деле одна боль ушла, оставив за собой открытой дверку в Жаннину душу, и туда самым вероломным образом зашла душевная боль, родная сестра той, физической. «Как эта гадина может говорить такое о Фимке? Какая же она дрянь!!» — плакала Жанна, даже и не заботясь о том, что так говорить не очень вежливо, тем более о маме. Но Жанне было абсолютно всё равно, ведь в жизни Виолетты Георгиевны никогда не было места для неё и Фимы. Там было единственное и давно занятое место — для театра: гримёрок, гастролей, ролей, спектаклей, масок, париков и всего, что только чуточку связано с ним. А дети… ну что, есть муж… Пусть он их и воспитает. А её дело — сторона. Вот так семья Фомичёвых и жила. Жанна попыталась встать, чтобы дособирать наконец осколки и уйти из кухни, чтобы наплакаться всласть в своей комнате. Но не тут-то было, её будто пригвоздило к паркету! Вторая попытка — второе падение, да ещё и ко всему прочему всё перед глазами вдруг начало страшную пляску. Это ужасно, когда видишь, что все неодушевленные предметы, например, плита, холодильник, микроволновка, вдруг начинают исполнять то медленный, то очень, очень быстрый танец, от которого страшно рябит в глазах. «Да что же это со мной?!» — Жанна не успела даже удивиться, как вдруг сознание отключилось, и она упала на пол. Через пару секунд девчонка очнулась. Но глаза не открывались, будто веки слепили СУБой. «Я что, умерла, да?» — этот вопрос томил истерзанную душу, которая рвалась на волю, как вольная птица, оказавшаяся в заточении, губительном для неё. Нет, какой там «умерла»! Мозг-то живёт, пытается осознавать положение. В таком состоянии Жанна пролежала всего минут пять, не более. Глаза вдруг отпустило, они открылись. Жанна снова попыталась встать, но тщетно. Сидеть она могла, но вот приподняться вдруг оказалось огромной проблемой, и девчонка попыталась решить её как можно быстрее. Вдруг послышался скрип окна, шелест, ветерок взъерошил ей волосы… «Такое чувство, что сзади кто-то есть… — эта мысль прокралась в Жанкину голову и прочно засела там, будоража серое вещество. — Лады, лады, сейчас я обернусь — и никого и ничего там не будет, всё как прежде…» — успокаивала себя Жанна и одновременно пыталась изничтожить эту проклятую мысль. Правда, получалось у неё довольно плохо… Но юная Фомичёва заставила себя обернуться и… застыв от немого ужаса, чуть не упала в обморок во второй раз, однако, ухватившись за плиту, пробудила все мышцы и недюжинным усилием заставила себя встать навстречу нежданному гостю, пардон, гостье. Вы, небось, уже подумали, что там была невесть взявшаяся откуда-то Фима? Нет! Ошибаетесь, та, кого увидела Жанна, не существовала в реальности, вернее, существовала, но не в том облике. Жанна смотрела на маленькую гостью с ужасом и изумлением, ведь она смотрела… на саму себя, ту малышку, которая мешала теперешней Жанке жить, как она хотела. Вернее сказать, как пыталась жить…

…Они стояли друг напротив друга. Маленькая Жанночка смело, уверенно и спокойно глядела на Жанну большую, та, в свою очередь, сильно перепугалась. Ну действительно, не каждый день такое бывает…

— Кто ты и как тут оказалась? — выдавила Жанна. Её сильно колотило.

— Я — ты! — прозвенел тихий голосочек.

— Как такое возможно, я же выросла! Этого быть не может! — быстро ответила Жанна.

— Прошло всего три года… — звенело в Жанкиных ушах.

— Но я стала совсем другой! — отрицала Жанна.

— Тебе так только кажется, ты пытаешься доказать всем, даже себе, что ты — уже не та, что этот дурацкий маскарад — из-за Фимы. Не лги хотя бы себе, — грустные глаза жгли Жаннино тело.

— Замолчи! — Жанна заткнула уши, но голос самым неведомым образом проходил сквозь импровизированные затычки и гонгом раздавался по всей голове.

— Я не могу молчать… Правду уже невозможно укрыть от всех, убери эту оболочку, тебе она не нужна!

— Это ложь! — взвизгнула Жанна. Она боялась признаться себе, что её первое Я победит второе.

— Правда, — неумолимо отвечала маленькая Жанночка.

— Ну не мучай меня, мне же плохо! — взмолилась Жанна.

— Не путай, пожалуйста, плохо было мне. А ты, Жанна, попыталась меня уничтожить, заперев дверку своей души, и оставила там всё чёрное, что вообще есть в тебе, — отрезал призрак.

— Не перечь мне! — рассердилась Жанна.

— Я не могу перечить самой себе! — ответила Жанночка, обдав холодом ответа второе Я.

— Я — не ты, слышишь? Я другая! Я злая, очень! — рассвирепело второе Я.

— Не обманывай себя, ты же не злая, пакость тебе сделать — это, как и украсть чужой кошелёк, очень сложно! И не пробуй меня спугнуть, когда будет пора, я уйду сама, — прошелестела Жанночка. Волнистые волосы развевал ветер, едва шуршали лепестки венка, состоящего из полевых цветов.

— Хватит! Мне надоело! Пошла! — в ярости ответила Жанна и бросилась на своё первое Я. Но Жанночка укоризненно покачала головой и растаяла от очередного порыва ветра. Всё опять скрыла тьма…

… — Жанна! Жанна! Да что же это? Жанна!!! — кто же это трясет беднягу за её плечо? И лежать так мягко, она уже не на кухне. Жанна попыталась открыть глаза, сильно боясь, что опять не сможет их открыть. Но нет, всё пока нормально, изображение становится всё чётче и чётче… Виден потолок, на нём — светящиеся картинки, их клеил папа… Жанна повернула голову. Да вот же и он, родной, с удивлением и страхом в голубых глазах.

— Папа… — прошептала девочка. Странно, тело было каким-то очень лёгким, как воздушный шарик, а лицо, будто ставшее неживой маской, оставалось тяжёлым, как свинец. И очень сильно хотелось пить…

— Жанна, как ты меня перепугала! — выдохнул он с облегчением.

— Пить… — не слушая его, попросила Жанна. Отец приподнял её голову и влил в рот чай с малиной. Жанка закашлялась. Папа поставил кружку на столик и, пощупав её лоб, покачал головой.

— Опять у тебя температура! — нахмурился он. — Пожалуй, отпрошусь-ка я у вечерников.

— Нет, нет! — запротестовала Жанна, переворачиваясь на бок.

— Как это «нет»? Как я могу тебя в таком состоянии оставить дома?

— Папа… я справлюсь… иди… — зашептала Жанна. Она не любила, когда о ней сильно заботились, да ещё и из-за неё уходили с работы.

— Справишься? А я вот в этом сомневаюсь после того, как я тебя нашёл без сознания в куче осколков! — строго сказал Андрей. — А сейчас выпей ещё чаю — и на боковую. И не перечь, пожалуйста, — прибавил он, взял чашку, встал и вышел. Всегда, когда его девочки были больны, он был для них и мамкой, и папкой, и нянькой. Всё взвалила на Андрея его Виолетта. «Что уж тут поделаешь… — считал он. — Ведь когда-то я её любил…» А теперь ради дочек, в особенности, ради Жанны, он оставался в семье, терпел. Воспитали его родители принципиальным («Если ты живёшь женатым человеком, да ещё у тебя есть дети — не вздумай гулять, как мартовский кот!» — приговаривал его отец, уча маленького Андрюшку жизни), значит, этих принципов надо придерживаться. Вот такой уж он был, и никто не мог его поколебать! Хотя, если честно, он давно уже не мог понять того студентика Андрейку, который когда-то, лет этак двадцать пять назад, бежал чуть не вприпрыжку за ветреной красавицей Виолеттой, не понимал, как тот парнишка мог сделать такую ошибку. Ну что теперь уж поделать…

— Вот, Жанна. Пей, — протянул он кружечку. Жанка снова приподнялась и села в постели.

— Пап… — начал она.

— Нет! — прервал он её. Фомичёва вздохнула. Она могла уговорить отца, но иногда в нём просыпалось заботливое упорство. И пробить его не удавалось. Ну вот, видимо, и оно… «Значит, сегодня мне с постели не встать…» — поняла Жанна, допивая чаёк. Ну и ладно! Даже в этом есть свои плюсы. Лишь бы не зашло в гости Первое Я… День так и прошёл — в постели, в обнимку с градусником, обложившись книгами, лимончиками, за которыми сбегал Андрей Юрьевич, исполнявший роль сиделки. Температура падала потихоньку, уже к вечеру было тридцать шесть и шесть. Тревожные впечатления дня затягивала сладкая дремота, оставалась лишь головная боль, мешавшая Жанне заснуть. Но глаза слипались, головная боль уходила куда-то на второй план. Девочку окутал сон, несмотря на то, что ночная мгла не охватила ещё полностью всю Алмату. Резко хлопнула дверь, щёлкнул замок. «Виолетта…» — с тоской понял Андрей, сидевший на кухне перед чашкой вечернего чая и пепельницей, забитой свежими окурками. И, как всегда, он оказался прав. Её тень плясала по стене коридора, по золотистым, в абстракционных узорчиках, обоях. Вот, сейчас зайдёт в кухню.

Так оно и произошло. Актриса Сокольская, весёлая после удачного дебюта, впорхнула прямо туда, под яркий свет стоваттной лампочки, обрамлённой абажуром — пять лепестков золотого цветка. Но её всегда стройная фигурка была еле заметна в сером табачном дыму. Виолетта наморщила нос.

— Фу, Андрей, ты опять куришь! Забыл, что у меня аллергия? — и закашлялась. Но Андрей молчал, выдыхая вонючий дым «Кента». Миниатюрные клубы летели к потолку и тихо таяли…

— Ты чего молчишь? — повысила голос Виолетта.

— Не буди ребёнка, — холодно проговорил Андрей, смоля сигарету, оставляя её в пепельнице и доставая следующую.

— Ребёнка? То есть эту ленивую тварь?! — вскипела она. Золотистые волосы блестели от начавшегося дождя. Андрей выронил сигарету, её серебристый пепел испачкал штанину домашних джинсов…

— Что ты сказала? — не понял он. И тут же в голове НВПшника выстроился целый план. Как бы это странно ни звучало, но это была стратегия не столько разговора, сколько… шахматной игры. Андрей в своё время был неплохим игроком, шёл на мастера. Потом научил Фимку играть. В его мозге мгновенно открылась шахматная доска: чёрными ходила жена, он же — белыми.

— А что! — отозвалась Виолетта. — Эта девка прогуливает школу, ничем не занимается, дома палец о палец не ударяет! Вот и сегодня она мало того что никуда не пошла, так, пока я, — артистичный взмах руки, — не напомнила, эта разгильдяйка и тарелку за собой не соизволила вымыть!

«Ай-яй-яй! А центр тебе захватить не удастся, Веточка!»

— Как ты можешь так называть свою родную дочь?! — начал вскипать терпеливый по натуре Андрей. «Вот тебе, я тоже центр решил атаковать!»

— Какой титул она заслужила, таким и зову! — воскликнула Виолетта, делая бешеные движения глазами. «Слона мы вывели… Неоригинально».

— Как ты можешь как-то говорить о людях, если не знаешь их совершенно? — сказал Фомичёв, не повышая голоса. Он помнил, что Жанна хоть и не маленькая, но лучше не будить её. «Привык я тебе поддаваться… Выведу коня…»

— Я? Не знаю? Вот так новость! — теперь жёнушка просто стояла посреди кухни, руки сложены на груди, щёки надула, как девочка маленькая прямо! «Повторяться нехорошо, очень — тоже выставила коня!»

— Да! Не знаешь! — резко ответил Андрей. «Вторую пешку с края аш…»

— Но это же моя родная дочь, так, кажется, ты мне минут пять назад сказал? Или мне послышалось? — Ирония. «Сопутствует ходом коня прямо под нож…»

— Пусть и родная. Но тебя когда-нибудь интересовала её жизнь, а? Только честно! — начал спорить Андрей. «Хочешь размену? Получай!»

— Я повторяю, я — её родная мать! И мне ли не знать, что ей лучше, а что ей хуже! Мне как женщине больше известно! — крикнула Виола. «Пытаешься напасть…»

— Ты? Её мать? Не смеши! Разве ты знаешь её саму, чтобы быть уверенной, что твои действия её не губят? Ты же даже не знаешь её любимый цвет. Ты же думаешь только о себе, о том, чтобы было хорошо тебе. И как я мог сделать предложение тебе, такой непримиримой с тем, что есть другие люди, которые не так жестоки! — холодно говорил Андрей, будто читая какой-то сценарий. Его «партия» будто лопнула, как радужный пузырь…

— Просто тебе повезло, что я тогда согласилась выйти за тебя замуж, вот и всё! — расхохоталась Виолетта.

— Как я мог за тобой гоняться? Как мог дарить те самые кровавые розы? Не понимаю, не понимаю! — Андрей сжал голову пожелтевшими от табака пальцами. — Как будто других не было! Да, видимо, все не были такими влюблёнными глупцами, каким был я… Никто не захотел терпеть твой характер! Кроме меня! — горько проговорил Андрей. В воздухе будто запахло луком, ему захотелось разрыдаться… Но нет, нельзя, мужчины не плачут…

— Да потому, что я самая лучшая, самая красивая, и другие посчитали себя недостойными даже кусочка моего ногтя с мизинца ноги! А ты, упёртый неудачник, добился-таки своего! Я была тогда ещё красивее, чем сейчас! Не то, что некоторые! — самодурничала актриса. Она великолепно вошла в роль стервы, подавляющей мужа. Вся жизнь её прошла по ковровой дорожке, обставленной сверкающими зеркалами, усыпанной такими ролями, как Дездемона, Офелия, Джульетта. Пока Виолетта шла, все её героини отражались в зеркалах, всего на мгновение, а когда Сокольская проходила, то они беззвучно испарялись…

— Некоторые — это намёк на кого? — Андрей не собирался смотреть на свою благоверную, на это убожество…

— На кого, на кого! На наших дочек, копии тебя! Обе неудачницы, не то, что я, известная актриса! И, кстати, к разговору о тех, кто не взял меня в жёны. Да я если свистну, то выстроится такая очередь, которая даже превысит, сильно превысит расстояние от театра имени такого человека, как Лермонтов, до самой двери этого свинарника! — Андрей начал вскипать ещё сильнее. — Соберутся все мужчины мира! Выстроится такая толпа желающих! Из таких кобелей, как ты! — и это был заключительный аккорд. Этого вот Фомичёв не выдержал… Как она посмела? Пусть он не красавец, не знаменитость, но не кобель. Не был им и не будет. Андрюша резко встал, неторопливым шагом подошёл к ней и сказал:

— Я тебе не кобель! — и с довольно мелодичным звоном тяжелая рука преподавателя опустилась на щеку жены.

Шах и мат… Никогда тихий Андрей не позволял себе такого, но терпение лилось из чаши всё быстрее и быстрее, ведь в ней постоянно проколачивали дырку. И эта дыра становилась всё больше, терпение лилось всё быстрее. И вот пришёл ему конец. Виолетта держалась за быстро краснеющую щёку, ей было очень больно. След от удара проступал всё четчё. Глаза же её наполнялись не то ужасом, не то удивлением, но про себя она решила так: «Он сейчас меня ещё и прибьёт, надо поскорее бежать отсюда!» Что, собственно, Виолетта и сделала — схватила ридикюль, идеально подходящий к её волосам, и убежала из прокуренной квартиры прямо под развивающийся ливень. А Андрей всё стоял. И чувство вины его совершенно не мучило. Сейчас он был где-то далеко от реального мира, потерялся в воспоминаниях, мечтах того времени, его загубленной молодости. Но чей-то настойчивый телефонный звонок вырывал его оттуда, из жизни, которая была под прикрытием розовых очков. Андрей тяжёлым шагом подошёл к прихожке, в которой, собственно, и стоял телефон. «Снять — не снять…» — мысль эта, как часы, тикала в его мозгу. Выбрал первое…

— Алло… — сонным голосом протянул он, надеясь, что этот человек, позвонивший так некстати, бросит трубку.

— Папка, приветик!!! — оглушил его знакомый до боли голос. Андрей мгновенно «проснулся», засиял сильнее солнца.

— Фимочка, дорогая моя, здравствуй! — чуть не закричал он. — Ну, как живёшь, дочка?

— Папуль, всё нормально, сейчас сессия, решила, наконец, приехать к вам. Так соскучилась по тебе, по Жанке! Как она там? Изменилась, небось? — Фимин голосок дрогнул.

Андрей грустно усмехнулся.

— Да вот когда как — когда хорошо, когда плохо. Выросла Жанна, стала этакой «женщиной-загадкой»… Она по тебе сильно соскучилась. Приезжай поскорее, — попросил он.

Сквозь помехи связи пронесся до Фомичёва смех Фимки.

— Пап, я же завтра приеду! Прилечу, вернее. Дневным! — крикнула она, боясь, что папа не услышит её.

— Дневным, значит… — уточнил Андрей.

— Пап, не думай отпрашиваться с работы, чтобы меня встретить. Я всё-таки ещё не забыла, как доехать до родного дома! — усмехнулась Ефимия.

— Ты уверена? — подтрунил Андрей. Дочь в ответ только рассмеялась. — Как на личном?

Фима промолчала. «Значит, кто-то есть… Интересно, с этим можно поздравить или лучше не надо?» — забеспокоился он.

— Пап, как приеду — всё расскажу! — таинственно зашептала Фима в трубку. Андрей прижал трубку к щеке.

— Фима, только скажи, ты точно в нём уверена? — спросил он. Фима ответила, совершенно не раздумывая.

— Да, пап. Прости, что не позвонила, не сообщила… — извинилась Фимка.

— Да ничего! Лучше поздно, чем никогда, — вздохнул Андрей. На самом деле ему очень не понравилось, что дочь не посоветовалась с ним, прежде чем делать такой шаг в своей жизни. Он уже понял: птичка улетела в другое гнездо. Как же это неожиданно, грустно, когда ещё только вчера, казалось, качаешь дочурку в колыбели, поддерживаешь её, когда она старается сделать первый твёрдый шаг, радуешься, что в семье уже две девочки, переживаешь вместе с обеими все их радости и печали — и вдруг ни с того ни с сего узнаёшь, что старшенькая уже вышла замуж… И не сообщила…

— Папа, алло! — кричала взволнованная Ефимия в трубку. Андрей опомнился.

— Извини, дочк, ходил посмотреть, как спит Жанна…

— Что с ней? — как всегда всполошилась Фима.

— Да немного приболела… — Андрей решил про обморок пока не говорить.

— Немного? — вскрикнула Ефимия. Она всегда заботилась о Жанне, тяжело переживала, когда та болела…

— Да уже завтра в школу пойдёт, не волнуйся, — успокоил дочку Андрей. Фима попыхтела в трубку.

— Она не забывала «Бисептол» пить? А горячий чай? — стала засыпать вопросами Фима.

— Да, да, да! — рассмеялся Андрей. Он уже понимал, что скоро вернутся-таки прежние времена, тихие, спокойные относительно. Если Фима приедет.

— Как там мать? — нерешительно спросила Фимка.

— Как всегда… Театр, театр, театр… — пробормотал Андрей. Фима вздохнула.

— Ясно всё. Не зря я завтра приезжаю. Расскажи поподробнее про сестрёнку. Почему ты сказал, что она — «женщина-загадка»? — попросила она.

— Ну, в общих чертах вот что изменилось… — Андрей поведал дочери, какой стала её маленькая сестрёнка. В трубке помимо старых, уже привычных шумов появилось какое-то царапанье. Это Фима записывала вкратце слова папы, недаром она училась на психолога и пыталась сейчас выстроить что-то вроде схемы психологического состояния Жанны.

— Всё, я поняла. Ну, папа, пока, до завтра, напишу тебе, как приеду. Хорошо?

— Да, да, давай, — и вот короткие гудки… До завтра, Фима…

…Итак, наша Жанна легла спать с больной головой, надеясь не идти завтра в школу… Об оконное стекло ударялись капли дождя, которые словно пытались разгромить его в мелкие кусочки и, наделав на полу бардак из стекляшек, впустить огромную струю озона. Жанна всегда ненавидела ночной дождь, и не зря. Под дождь хотелось плакать, а она всегда старалась прикрыть слёзы маской ледяного равнодушия. Ещё из-за дождя снилась всякая ерунда, которая сразу забывалась, и Жанна потом от нечего делать мучилась до головной боли, пытаясь вспомнить, что это вообще было. И сейчас ей виделись какие-то обрывки, ей казалось, что кто-то из мистических персонажей, про которых она читала в детстве, берёт её жизнь, помещает на видеоплёнку и потом режет эти кадрики лезвием, гнусно ухмыляясь. С фантазией у Жанны всегда было всё в порядке, даже слишком. Но всё равно, если бы можно было заглянуть в её чёрненькую головку, то тот, кому выпало такое испытание, не выдержал бы. По многим причинам. Эти причины выливались в сны под дождь. И сейчас растрёпанная и спящая Жанна мотала голову по подушке. Сон был опять весь из каких-то обрывков: то появлялась из ниоткуда Ефимия, странная, преобразившаяся. То вдруг сестра сменялась Николеттой, расфуфыренной до невозможности и сердитой. Потом исчезала и Вероника, раздавался мамин истерический смех…

… — Жанна! Просыпайся давай! — этот голос вытянул измученную девчонку из очередного кошмара. Хозяином этого спасительного голоса оказался Жаннин папа, Андрей Юрьевич Фомичёв. Жанна попыталась открыть слипшиеся веки, но удалось это лишь раза со второго, может, с третьего, она считать не пыталась. Сначала лицо отца было каким-то мутным, потом всё пришло в норму, и Жанна приподнялась. Голова болела так же, как и вечером, а за окном уже не тихонько постукивал дождик, а лил сильный ливень! «Вот, природа плачет… что я вообще родилась!» Но вслух юная Фомичёва не стала это говорить. Она никогда не хамила папе. Это был её друг, но только ради него она не хотела менять своё второе Я.

— Ну, с днем рождения тебя, дочка! — заулыбался сквозь усы отец. Жанна постаралась улыбнуться в ответ, хотя ей очень, очень не хотелось улыбаться, настроение её с самого утра дня рождения было испорчено этим назойливым дождём. Она потянулась, нечаянно посмотрела на стенку, взвизгнула и, вскочив, спряталась за папу.

— Что такое, Жанна? — перепугался и Андрей. Жанна только показывала дрожащим пальцем на стену. Андрей приблизился. Что же именно так испугало дочку? По выступам на симпатичных синих обоях бесстрашно карабкался не кто иной как… обыкновенный домашний паук! Фомичёв перевел дух.

— Жанна, ну ты как маленький ребёнок! Посмотри: он же такой маленький, а ты — такая большая. Да он тебя боится больше, чем ты его. И кстати, паук — к хорошему известию, тебе повезло.

— Как же! — буркнула Жанна, выходя из-за кресла, за которым пряталась.

— Теперь перейдём к подарку… Так как ты у нас «женщина-загадка», я долго думал, что тебе подарить. И… не смог придумать ничего… Извини…

— Да ничего, пап. И не нужны мне подарки. Мне ничего давно не нужно… — прошептала Жанна, глядя в окно на эти бесконечные потоки дождя.

— Но это не дело — чтобы дочь была даже без минимального подарка! — ответил Андрей, доставая из кармана джинсов кошелёк.

— Папа, не надо…

— Надо, дочка. Пойдешь с Никой и Женей в кафе, отпразднуешь. Или что-нибудь себе купишь. Делай с этой суммой что твоей душе угодно! — отец поцеловал дочку и отдал ей купюры. Она еле заметно улыбнулась.

— Не знаю, какой подарок тебе подготовила мама, но что она тебе что-то подарит — это точно! — ласково улыбнулся Андрей, подмигивая.

«Вот чего-чего, а её подарок мне не нужен…»

— Спасибо, пап… Но мне пора в школу.

— Уверена, что чувствуешь себя лучше?

— Уверена, уверена… да и соскучилась по всем… — зачем же она так врёт? Жанна ещё раз потянулась и вышла в ванную. Пустив воду, она скорчила рожицу, затем показала язык своему отражению. «Какой же я ребёнок…» — решила она, чуть повеселела, помахала зеркалу рукой, что означало, что настроение безусловно поднялось. И плевать на дождь, сырость, Николетту с Женькой. Всё-таки День Рождения — праздник…

…Изрядно промокнув, Жанка вошла в школу.

— Жанна, постой! — ну только не это! Ей навстречу спешит классная руководительница.

— Да, Елена Михайловна? — сделав безразличную мину, ответила Жанна, останавливаясь и приглаживая мокрые пряди.

— Надо поговорить, — ох уж эти задушевные беседы! Но ругаться с кем-то в день рождения — глупо, поэтому Жанна вздохнула и прошла за учительницей в кабинет географии. Они сели. Елена Михайловна всё перебирала зачем-то тетради, хотя прозвенел звонок, а Фомичёвой уже пора было на урок.

— Жанна, скажи, отчего ты так переменилась? — спросила Колготенко, не отрывая глаз от чужой тетрадки.

— Как именно? — прошелестела девушка, смотря в окно на бушующий ливень.

Елена Михайловна вздохнула. Всего четыре года назад новоиспечённые пятиклашки зашли в дверь этого кабинета, удивлённо разглядывая чучела птиц, стенды с таблицами по экологии, карты и гордость юной преподавательницы Леночки — её собственный электронный микроскоп. Она сама же, только год назад принятая в школу, с серьёзным лицом стояла за столом. Детвора шумно расселась.

— Ну, здравствуйте, пятиклассники! Меня зовут Елена Михайловна Колготенко, запишете потом себе в дневники… Теперь я ваш классный руководитель… — длинная речь, заготовленная учительницей, вдруг забылась. После неловкой паузы девушка сказала, оглядев настороженный класс:

— Давайте знакомиться. Как тебя зовут? — она обратилась к девчонке, сидящей прямо перед ней на первой парте и весело говорящей о чём-то подруге. Девочка вздрогнула и подскочила.

— А что же я такого сделала?

— Ничего, мы просто знакомимся… — растерялась Лена. Девчоночка улыбнулась и тряхнула светленькими хвостиками.

— Ну, тогда ладно! Меня зовут Евгения Маслова, но в начальной школе классная звала меня Женей или Женькой. Занимаюсь спортом, в семье одна. Была ударницей. Больше сказать вроде нечего, — бойко ответила она и села.

— Хорошо, буду звать тебя Женей, — согласилась Колготенко. — Ну, а ты? — обратилась она к Жениной соседке. Та медленно и спокойно поднялась, в отличие от заводной подружки, весело болтающей ногами.

— Жанна. Фомичёва. Есть старшая сестра. Ничем особо не занимаюсь… разве что рисую… — сказала она, глядя в сторону. Не каждый день встретишь такое имя. Кто же её назвал-то так? Бездонные карие глаза думают о своём, будто отделены от всего человеческого механизма.

— Садись, Жанна…

Елена Михайловна сразу полюбила весь класс, всем нежным девичьим сердцем. Но долго быть классным руководителем ей не удалось — декретный отпуск. Её заменила этакий, как сразу окрестили её ребята, «крокодил в юбке» — строгая и жёсткая душой преподавательница, постоянно строчащая директрисе докладные на свой же класс, который, в свою очередь, ещё больше озлоблялся. И теперь, вернувшись к классу, учительница нашла его в очень плачевном состоянии — маленькие тихие десятилетние девочки превратились в габаритных девушек-грубиянок; парням так и хочется сказать: «Закройте рот!»

— Жанна, дорогая, вот вспомни, какая ты пришла в пятый класс.

— Ну?

— А теперь посмотри на себя.

— И что?

— Не находишь, что изменилась?

— Нахожу. Но вам-то это зачем? Чтобы вести разъяснительную работу? Помилуйте, мне этого хватает и у себя дома, — тусклым голосом отрезала Жанна.

— Зачем мне читать нотации? Нет, такого я никогда не делала. Просто — что случилось?

— Ничего. Ничего. И ещё раз ничего. Захотела — изменилась. Всё.

— Меняются люди, в основном, когда есть рычаг для измены. Пойми ж ты это!

— Не хочу. И, знаете, у меня сегодня день рождения… — ответила Жанна, взяла сумку и вышла.

— Н-да… — подперев голову, пробормотала Елена.

Первый урок, второй, третий… Всё шло удивительно как по маслу. Вот что значит настроение! Довольная собой, наша именинница зашла в туалет и тут же остановилась от неожиданного диалога.

… — Дура, дура, идиотка! Возомнила себя необыкновенной личностью, эгоистка! — говорил первый голос. Так, это Николетта.

— Ооой, Никуша, и не говори! Фантазия у неё, по ходу, за ролики заехала! — отвечал второй. Ну да, это не Женечка будет, если не будет её рядом с расфуфыренной, как старая лошадь, Никой.

— Ты смотри, Женьк! Она прогуливает часто, это первое. Второе: как она одевается? Как бабочка с Саина! Если она думает, что короткая юбка и яркие краски на лице — это образ настоящей стервы, то она очень, очень сильно ошибается. Третье: если уж ты считаешь себя стервой, то нечего и ругаться базарными словами. Стерва — утончённая. Пусть сперва прочтёт все «книги Стервы», потом уже создаёт себе более правдивый образ.

— Точно, точно, точно! — твердила Женя, понимающе кивая головой. Как же она глупа!

Наша Жанна — та девушка, что не уступает сразу, пусть это даже и не нужно. И поэтому она, громко стуча набойками на шпильках, вышла из-за стенки, разъединявшей её и бывших подруг.

— Ах воот оно что! Надо так почаще заходить — ещё стоолько интересного узнаю… — поза, доставшаяся в наследство от Виолетты: рука на руку, грозный и невозмутимый вид.

— Жанка, мы тебе сейчас всё-всё-всё объясним! — залепетала испуганная Женечка, стреляя глазками то на Нику, то на Жанну.

— Замолчи, Женя. А что, всё это неправда, Жанна? Актриса из тебя никудышная, это уже ясно, но неужели, стараясь всё-таки вдруг попасть в актрисы, ты не выбрала более подходящий тебе образ? — твёрдо выговаривала Ника, глядя Жанне прямо в глаза. — Ты глупа, Фомичёва. Зачем надо было вдруг меняться? Знаешь, в своем новом облике ты ничуть не похожа на стерву. Это что-то вроде готки, смешанной с коровой. В общем, играй обратно.

— Кто ты такая, чтобы мне указывать, а? Когда ты вдруг стала так заботиться обо мне? Когда я болела, вы обе даже и не подумали, небось: «А где же Жанна?»

— Слушай, Жанна, хватит глупить! Тебе позвонишь, а ты глухо мямлишь чего-то, всякая охота пропадает! Ты очень, очень, очень эгоистична! — рассердилась Ника.

— Как я могла называть вас подругами? Как же говорила свои секреты? Как?

— Жанна, успокойся, хватит, успокойся! — Женька сделала шаг к Жанне, но та, крикнув в слезах «Финита!», убежала.

— Дурочка, дурочка! — повторяла Женя, глядя на медленно открывающуюся дверь.

— Хоть ты помолчи! — резко прервала Маслову Ника, сурово глядя в окно…

И вот уже почти вечер… Никто уже не бежит по улице, спасаясь от противного ледяного дождя. А наша бедняга Жанна еле тащится, будто на её плечи взвалили целый пуд чугуна… Хлюпают лужи под её ногами, хрустит щебень, но ей всё равно. Глубокая рана души, которую прорвали своими откровениями лучшие подруги, всё ныла, ныла, ныла… Они втроём дружили с четвёртого класса, знают друг друга как облупленных. И как же теперь дружить с ними… Лучше наплевать на это, начать новую жизнь, новый лист, уже который по счёту… Хотя — как же наплюёшь, ведь завтра, завтра идти в школу, опять увидеть их? Как не потерять чувство собственного достоинства? Критика, критика, критика… Но новый образ, каким бы он ни был, чем-то нравился Жанне. Лил дождь, Жанна мокла всё сильнее, сильнее, сильнее… Но наконец её уставшие от шпилек ноги свернули к дому. Жанна открыла домофонную дверь, вошла в лифт и долетела до своего пятого этажа. И вот тихонько щёлкнул замок квартиры, и Жанна вползла в квартиру, желая просто упасть у прихожей и улететь в какой-нибудь мир, где нет таких проблем, как у неё, в её же день рождения. Но что это? Чей-то рюкзак, да и в прихожке подмокший плащ… Неужели? Так, это надо проверить… Жанна, стараясь не шуметь, сняла сапожки и на цыпочках подошла к кухне. Да — да, она не ошиблась. Весёлые голоса родителей и… да, да, да! Это, несомненно, голос старшей сестры. Фима рассказывала о своей жизни, проведённой вне дома. Вот тебе и раз… Она уже почти выучилась, замужем за любимым человеком… И почему Жанну просто захлёстывает какая-то бессильная злоба? Что же тут такого? Но Жанна не выдержала, со всей силы ударила кулаком о косяк, да так, что все присутствующие обернулись. Фима поднялась.

— Жанночка, милая моя, солнышко! Здравствуй! С днём рождения, сестрёнка! Ну, как дела? — она подошла к сестрёнке и попыталась поцеловать. Но Жанна холодно отстранилась. Андрей тем временем взял за руку Виолетту и вытащил её из кухни.

— Здравствуй, Фимочка, — промолвила Жанна. — А всё у меня хорошо, замечательно, очаровательно! Как же иначе-то?

Фима пригляделась.

— Жанночка… ты плакала? Что случилось? Кто тебя обидел? — стала расспрашивать Фима.

— Жанночки больше нет, а та Жанна, что стоит сейчас перед тобой, уже не та, понимаешь? Она не умеет плакать, любить. У неё ледяное сердце.

— Жанна, скажи, это же всё из-за моего ухода, да? Пожалуйста, прости… — прошептала Ефимия.

— Фимочка, не только, уж поверь мне. Были и другие причины, чтобы стать другой…

— Какие же, сестрёнка? Скажи мне! — просительно сказала Фима.

— Нет! Давно прошло то время, когда маленькая Жанночка бежала к тебе и, уткнувшись тебе в плечо, рассказывала все свои секреты. Но сейчас уже всё. Финита ля комедия. Больше такой благодати не будет.

— Ну пойми меня, Жанна. Мне просто надо было уехать. Хотя бы для того, чтобы получить нормальное образование. Понимаешь, когда в гнезде вырастают два птенца, один старше, другой младше, кому-то из них достаётся больше внимания. Мне казалось, что тебя обделяют им, и я решила уехать, чтобы не мешать тебе и заодно попытаться стать посамостоятельнее, вдохнуть жизнь полной грудью…

— Ты вдыхала жизнь полной грудью три года. Неужели нельзя было послать хотя бы коротенькую записочку, как ты, где ты? А если бы с тобой что случилось? Мы же не узнали бы!

— Жанна, я хочу рассказать тебе правду… Один человек знал, куда я уехала тогда и зачем.

— И кто же это был, интересно мне узнать?

— Это папа. Он всё знал.

— Знаешь, Фима, я не понимаю, зачем ты приехала? Мой день рождения уже и так порядком подпорчен.

— Сестрёнка, если хочешь, я уйду. Но только прости меня.

— Нет, зачем же тебе уходить? Ты же только приехала. А вот мне уже пора, дорогая моя. Прощай! — и Жанна в слезах соскочила с мягкого дивана, такого родного, бессловесного, и, распахнув дверь, вылетела в коридор. Туда же выскочили Фима и Андрей. Виолетта же преспокойно подпиливала ногти, думая о новой роли в театре, не замечая всей этой кутерьмы. Жанна уже натянула сапоги — и вот на ней уже куртка. Андрей подскочил к дочери.

— Жанна, куда ты?

— Папа, отстань, я хочу наконец развеяться!!! — истерично крикнула она. Фима тихо плакала у двери, цепляясь за косяк.

— Возьми хотя бы зонтик!

— Мне не нужен зонтик!! — завизжала Жанна и хлопнула дверью.

Андрей повернулся к Фиме.

— Она узнала?

Фима кивнула…

А в этот момент Виолетта уже не ровняла ногти. «Эх, и как это я не приметила в родной дочери такой сценический талант? Как вернётся, обязательно займусь ею, запишу в театральный кружок и сделаю из неё актрису».

…На шпильках бежать очень и очень неудобно. Это знает каждая женщина. Понимала это и Жанна, которая со всех ног бежала куда-то. Но ноги у неё всё-таки не железные и быстро устали, поэтому девочка, рыдая, перестала бежать и в конце концов пошла тихим шагом. Дождь бил в её покрасневшее от холода лицо, угольно–чёрные волосы развевались по бушующему ветру. Что-то обожгло её лицо… Жанна остановилась и, утерев слёзы, огляделась. Ничего себе! Вот это сюрприз! Конец октября, как-никак только двадцать первое… Но всё же это именно так — с хмурого неба тихо и мирно падает снег… Нет, не хлопьями, но всё равно такой холодный! Хотя какой же ещё должен быть снег?.. Жанна чувствовала, что сейчас точно сойдёт с ума… С одной стороны, ей хотелось вернуться домой, извиниться перед Фимой, принять её обратно в свою душу, заплести старые добрые косички, смыть грим — и вместе с ним уйдет и её первое Я…

— Жанна! — услышала она чей-то зов сзади и обернулась. Нет, нет, только не это, нет! Это она, та маленькая Жанночка в зимней куртке… Жанна испуганно вскрикнула и, отвернувшись, побежала вперёд. Только бы уйти от неё!

— Жанна! Остановись! — звенело сзади, но Жанна только ускоряла бег. И не заметила, как выбежала на дорогу, на красный свет. Приближающийся Лексус E300… Недовольное и тревожное бибиканье… Страшный визг тормозов… Но Жанну будто схватил паралич. Она вдруг непонятным образом взлетела вверх, выше той машины, которая сбила её, и неожиданно быстро приземлилась… Как же больно руке и что же с головой!.. В глазах всё кружится, танцует, как тогда, возле плиты… Жанна потеряла сознание…

… — Доктор, как она? — спросили хором Андрей, Фима, Виолетта, Ника и Женя, резко вставая навстречу врачу с больничных стульев, стоящих рядом в коридоре. Человек в белом халате немного нахмурился, как подобает серьёзному врачу.

— С Жанной всё в порядке, она у вас в рубашке родилась — небольшой ушиб руки и маленькое сотрясение. Придётся попить некоторое время таблетки. А так — она скоро очнётся, и через три дня вы можете забрать её домой. Но остаток недели ей придётся провести вне школы. Сами понимаете, хоть сотрясение и очень мало, но всё же надо остерегаться.

— Фууф! — хором вздохнули девочки. Они обе шли домой, Ника заметила Жанну и окликнула, а та вдруг ни с того ни с сего помчалась под машину…

…Белый потолок… Какая-то незнакомая комната… «Где вообще я?» — подумала очнувшаяся Жанна. Голова всё кружилась, и всё уплывали куда-то лампочки…

— Она ещё спит? — спросил чей-то голос.

— Пока да… Ей пока нельзя много говорить, папа, ты же знаешь…

— Я не буду… Ника в школе?

— Да, я уговорила её идти… Как бы она ни говорила, что виновата, но учеба!..

— Вот именно…

«Нет, не надо, пусть они пока уйдут, хочу побыть одна…»

— Фима, пошли пока, ты всю ночь тут сидела, сейчас придёт…

«Вот и правильно…» — Жанна, будто спя, тихо повернулась на другой бок, а вот кто придёт, она так и не дослушала. Фима и Андрей на цыпочках вышли в коридор. И только минут через пять Жанна вновь открыла глаза. Поморгала и закрыла опять. Открыла вновь… «Она опять тут! Тьфу!» — рассердилась Жанна. Маленькая посетительница села прямо на постель Жанны, благо никто не видит.

— Ну, как себя чувствуем? — ласково спросила она, гладя волосы Жанны.

— Зачем ты сюда пришла? Тебе мало, что я по твоей вине попала под эту машину?

— Нет, не по моей! Сама виновата, стала чего-то от меня убегать! Но я не для споров сюда пришла. У меня есть предложение.

— Какое же? — равнодушно спросила Жанна, зевнув во весь рот.

— Я тебя оставляю навсегда, если ты сейчас, как только придут Фима и Андрей, миришься с обоими и становишься прежней. Поняла?

Жанна, светясь хорошим настроением, была готова в шутку ударить малышку подушкой, но это было бы странно со стороны. За дверью послышались шаги. Жанночка быстро сбегала туда и вернулась.

— Ну всё, давай. Я сзади и, если что, помогу. Давай, удачи! — и спряталась за кровать. И тут же на пороге появились они — папа, сестра и… мать. И сразу же бросились к ней.

— Жанна, как ты?

— Жанна, как ты себя чувствуешь? Как голова? — засыпали её вопросами.

— Жанночка, милая, родненькая, что же я, дура, натворила! — Виолетта, что было на неё очень и очень не похоже, обогнала Ефимию и Андрея и, плача, крепко обняла младшенькую. Последняя же только хитро улыбалась.

— Чувствую себя просто за-ме-ча-тель-но!!! — рассмеялась она вновь. — И голова тоже отлично! И я просто счастлива, что вы все-все тут!!!

Андрей, Фима и неожиданно переменившаяся Виола (авария завела моторчик чувств в её холодном сердце!) радостно переглянулись и разом сели на то место, где только что стояла Жанночка, которая внимательно наблюдала за ними.

— Будь спокойна. Начнём, — прошептала она Жанне.

— Милые, дорогие мои! Я так виновата перед вами! И зачем я вчера устроила эту глупую эгоистичную истерику? — начала Жанна

— Да нет, нет, Жанна, всё нормально, — начала успокаивать её Фима. Но Жанна весело замотала головой.

— Девочка моя, милая моя, прости, что так резко ругала тебя, что не обращала на тебя никакого внимания, была эгоистичной ко всем! — тушь так и капала с лица Виолетты. Жанна обняла маму, чувствуя какое-то странное тепло. Может, оно шло от маминого сердца, которое ни с того ни с сего вдруг очнулось?

— Тогда, пожалуйста, простите все и меня! — вдруг расплакалась Жанна среди веселья.

— Ну, ну, ну! Это ещё что за слёзы среди праздника, дочка? — испугался Андрей.

— Пап, это просто слёзы счастья… — прошептала совершенно счастливая Жанна. Фима, Виолетта и Андрей одновременно обняли девчонку… А сзади продолжала плакать за Жанну маленькая одиннадцатилетняя Жанночка…

… — Ну, давай первой!

— Трусиха, сама иди! — подталкивали друг друга подружки, пока наконец Ника не пересилила, дверь не распахнулась и Женя с испуганным возгласом не влетела в палату.

— Оппа… — пробормотала Жанна, отставляя в сторону журнальчик. И, как нарочно, Жанночка где-то шатается, придётся выкручиваться из этой перепетии самостоятельно. А впрочем, что такого? Три года билась за жизнь почти самостоятельно, а сейчас настал последний бой. Жанна снова взяла в руки несчастный журнал и начала листать его, не понимая даже, что там написано.

— Нну, типа привет… — неловко начала Женька.

— Привет-привет… — отозвалась безразлично Жанка, всё трепля странички.

— Как дела? — продолжила Женя, но тут же получила пинок от Ники. «Дура, Жанна в больнице, зачем ты спрашиваешь о делах, если они этим и плохи?»

— Оой, сорри! Как себя чувствуешь? — немедля поправилась смутившаяся Женя.

— Нормально, спасибо, что спросила! — отрезала Жанна.

— Ну… ну… успокойся… — наконец сказала Ника, кусая губы.

— Ну да, успокойся… Знали же, что я критики не выношу, а теперь «успокойся»! — буркнула Жанна.

— Прости нас обеих, пожалуйста… Мы же хотели, как лучше…

— Ну да… Девочки, пока я тут лежала, я многое поняла… Вам не надо просить у меня извинений…

— Поочему это? Как это не извиниться? Так нечестно! — запротестовала Ника, которая, по сути, была девушкой довольно честной.

— Я сглупила, я и извиняюсь! — рассмеялась главная героиня. Напряжённые лица девочек смягчились, улыбки вернулись на их лица…

… — Ну всё, Жанна, можешь попрощаться пока с больницей! — сказал на выходе добрый доктор Евгений Ефимович.

— Ну слава богу, что может! И чтобы больше она тут не появлялась, вся семья теперь будет её опекать, как маленькую! Обязательно присмотрим! — пригрозил Андрей. Жанна и Фима только рассмеялись, ведь им было известно, что больше таких кошмаров на тёмной дороге не будет, ведь гармония снова вселилась в их квартиру. Вся семейка вышла наконец из этого окаянного здания боли, лекарств, грелок, шприцов и страшных роботов, которых так боятся малыши… Но всё, это уже забыто! И вдруг Жанна остановилась.

— Что такое, Жанна? — как всегда испугалась Фима. Такая уж у неё привычка — пугаться по каждому поводу.

— Ничего особенного! — заискрилась улыбкой Жанна и обернулась к зданию больницы, к той, что стояла на пороге. Второе Я помахало рукой первому, прощаясь, первое Я ответило, как всегда улыбнулось, расточая позитив, и медленно растворилось в воздухе…

— Кому ты махала, сестрёнка? — полюбопытствовала Фимка.

— А, в общем, никому! Пошли давай. Папа! — и над улицей будто разлилось целое море согласия, мира, любви и веселья.

«Гуд бай, Жанночка!..»

«Гуд бай, моё второе Я!..»

Что-то вроде интервью с героями нашей истории

Жанна. Ух! И я ж даже не подозревала, как глупо себя вела! Зато сейчас будто заново всех приобрела — папу, маму, Фимку, Женьку, Нику…

Андрей. Поверить в своё счастье не могу до сих пор! Преобразились они в лучшую сторону! Но до сих пор подозреваю, что это всё вдруг разрушится…

Фима. Слава тебе господи, теперь порядок! Можно будет со спокойным сердцем уезжать, воцарился мир и покой!

Виолетта. Мама дорогая! Оглядываюсь назад и понимаю: жизнь прожита зря. Успех в работе — не самое главное! Эта ужасная авария, в которую попала Жанна, всё поставила на свои места. Теперь все счастливы и довольны, я поняла, что люблю всех родных мне людей — Андрея, Фимочку, Жанну… Что же я без них делала?

Ника. Неужели Жанка вернулась? Рада за неё просто невероятно!

Женька. Вот здорово! Так рада за них всех!

Жанна. Я и не подозревала о своих артистических способностях, пока не попала в труппу театра имени Лермонтова! Если раньше я ненавидела театр за то, что он отнимал у меня мою родную маму, то сейчас сама без него не могу!

Виолетта. Дочь пошла по моим стопам, её признают, хвалят. Возможно, будь жив великий Станиславский, через несколько лет он бы подумал и сказал: «Верю!»

Андрей. Теперь так хочется возвращаться домой…

Фима. Ох, не хочу отсюда уезжать, наверное, переберёмся мы сюда!

Ника. Даже учиться стало легче!

Женька. Поддержу Нику!

Жанна. И ещё раз повторяю, всё стало лучше потому, что я нашла в себе силы преодолеть начало своего же сумасшествия и сказать: «Гуд бай, моё второе Я!»