Без четверти десять

Антонъ Сухановъ

В доме очень тихо. Моя жена и дети уже давно спят. Они вернулись с праздника урожая очень поздно. Усталые, но счастливые. Меня не было с ними. Почему? Об этом я и хочу рассказать.

Каждый раз, в конце сентября, я вспоминаю о том, что произошло тринадцать лет назад. Я сижу за столом, передо мной лежит свежеиспечённая тыква, но я только и делаю, что смотрю в окно, туда, где соседский фонарь расплылся в ночном осеннем тумане, и вспоминаю осень, осень в Германии тринадцать лет назад.

Окончив университет, я попал в армию. Служил я где-то на границе России и К. в затерянной в наполовину вырубленной тайге военной части. Как сейчас помню дни, проведённые на наблюдательном пункте, — как, ничуть не прячась, перебегали границу браконьеры; как вывозили древесину «чёрные лесорубы», нагло и дерзко смеясь нам в лицо, а мы даже не могли стрелять в воздух из-за соображений толерантности; как осудили по известной статье одного парня из Мурманска, который, не выдержав наглых намёков со стороны «нарушителей», выстрелил пару раз и послал им вдогонку отборную русскую ругань…

После трёх унизительных лет армейской службы я вернулся в свой родной город. Я переживал тяжёлые времена. Я не мог работать учителем только потому, что эта профессия к тому времени вообще не существовала. И в полиции мне не было места. Лица со славянской внешностью не подпускались к полицейскому управлению на расстояние пушечного выстрела. И так в поисках хоть какой-нибудь работы я провёл три месяца, прежде чем решил поехать в Европу. Сначала в Польшу. Без единой надежды на успех я покинул Россию.

После скитаний по Польше и Чехословакии счастьем для меня было найти приличную работу в Германии, в маленьком городе Б. Видите ли, в ресторан отеля требовались официанты. Условие было только одно: сносно говорить по-русски и по-немецки. Мне повезло. Я стал работать, и у меня неплохо получалось. Жил я там же, при отеле, в маленькой, но тёплой комнате на цокольном этаже. Рядом располагалась прачечная отеля, и я засыпал под звуки работающих день и ночь стиральных машин и сушилки…

Когда наступало время работы, я мрачно и молчаливо, улыбаясь только тогда, когда это было нужно, ходил от стола к столу, собирая заказы и разнося напитки. Ночи без сна я проводил в раздумьях. Вы понимаете, дорогой читатель, что за раздумья это были. Воздержитесь, пожалуйста, от осуждений, но я, двадцатишестилетний умный мужчина, был истинным сыном своего отечества. И Вы поймёте, о чём я думал.

Я ни во что уже не верил и горько осознавал, что у меня нет будущего. Нигде. Никогда. И я ни в коем случае не признался бы себе, что я вообще могу измениться в лучшую сторону. При всём моём желании я не мог. Но это произошло. Сейчас я не в состоянии вразумительно объяснить это чудо, которое пришло ко мне совершенно неожиданно. Ко мне, угрюмому и нелюдимому. К тому, который не мог даже посмеяться от души и улыбнуться по-настоящему…

Я увидел её ранним вечером. У окна. Пишущую что-то быстрой и уверенной рукой. Мягкий свет ресторанных ламп освещал её светлые волосы, делая их невесомыми на вид. Как будто струи того самого осеннего тумана сгустились вокруг её головы, чтобы распуститься зелёными глазами, которыми она едва взглянула на меня, заказывая чашку горячего шоколада. Я спросил её, не желает ли любезная фрау ещё чего-нибудь. Она превосходно говорила по-немецки, но я догадывался, что она не немка. Когда она заказывала ещё что-то, не могу припомнить сейчас, что именно, мы познакомились. Её звали Киара. Родом из Милана. В Германии работала в малоизвестной газете, писала заметки, комментарии к фотографиям. Собственно, это была рабочая поездка. Мы разговорились. Странное это было чувство — сидеть вот так и запросто разговаривать с итальянкой, осознавая, что мы понимаем друг друга с полуслова, несмотря на то, что для неё и меня немецкий язык не родной. Всё хорошее быстро заканчивается. Так думал и я, когда робко спросил, могу ли я рассчитывать на следующее свидание. Она ответила не сразу. О чём думала она тогда? Могла ли догадываться, о чём не думал я? Да, — ответила Киара просто и легко. Без четверти десять она всегда свободна.

Позднее я оглядывал себя перед зеркалом и думал, что кожаное пальто и чёрный с серебряной искоркой костюм, оставшиеся у меня от лучших времён, собственно, ещё могут мне послужить. Через час я стоял у её дверей. Я постучал и, собрав все свои знания в итальянском, сказал: «Per favor! Aprite la porta!»1

Она, улыбаясь, открыла мне. На столе у неё стояли цветы и маленький вишнёвый торт из Шварцвальда. День рождения! Эх, знать бы раньше! Но я не растерялся и поздравил её по-итальянски: «Auguri, Chiara!..»2

Каждый вечер, без четверти десять, мы встречались. Это время стало священным числом для меня, и я подозреваю, что для неё тоже. Она никогда не опаздывала. Она рассказывала мне о Венеции и Флоренции, я играл ей на губной гармошке старинные русские мелодии.

Когда выпадали выходные, мы путешествовали по Германии. И я, и Киара видели Германию в первый раз, поэтому всё было нам в новинку и интересно. Мы побывали в Альпах у замка Нойшванштайн и бросали монеты с моста Мариенбрюке, веря, как дети, что когда-нибудь сюда вернёмся. Мы видели знаменитого Бамбергского всадника и гуляли в розовом саду среди скульптур римских богов. Мы слушали оперу в Нюрнберге, посещали Рейхстаг и стояли над обрывом острова Рюген среди белоснежных скал, которые Каспар Давид Фридрих так великолепно изобразил на своих полотнах. Вся Германия была открыта для нас, равно как и весь мир, который плыл где-то в отдалении, не мешая нам смотреть друг на друга и понимать, что наша встреча в ресторане отеля не была случайной. Та осень была осенью радости и крушения моего мировоззрения. Творя добро несмотря ни на что, ты получишь ещё большее благо. Но не сразу, ибо ничего не бывает моментально, для всего нужно время. И все боги свидетели: мы творили только лучшее друг для друга…

Однажды в поезде она неожиданно спросила меня, чем пахнет моя родина. Я рассказал ей о запахе костров осенью и о пахучем дожде весной. Киара поверила мне, что даже снег пахнет по-разному. Да я и не лгал ей. Она поняла вдруг, что я никогда не смогу предать свою Родину, и улыбнулась…

Срок моей визы истекал. Киара оставалась в Германии до следующего месяца, я же уезжал обратно в Россию. Я не смог получить разрешения продлить срок визы, не выезжая из Германии. Расставание должно быть коротким, как признание в любви. Оно таким и было. Я спросил адрес Киары в Милане, и она на листе бумаги написала своим красивым итальянским почерком всего три строчки. Глупо, наверное, но я до сих пор храню этот листок в книге, которую подарила мне Киара на прощание. Я помню тот вечер и себя на пути к вокзалу. Пронизывающий ветер декабря гнал оставшиеся листья по влажной брусчатке, и флаги пустых, холодно и печально освещённых торговых домов тревожно вздрагивали на ветру.

Я серьёзно решил поехать к Киаре в Милан. Я тысячу раз в мельчайших подробностях представлял нашу встречу у самого известного театра Ла-Скала. Но судьба не позволила мне осуществить все мои планы.

В феврале следующего года кровавый полумесяц встал над Сербией и Грецией. Т. развязала войну против них. Они не могли противостоять Т., раздираемые кризисом и внутренними конфликтами. Европейский Союз давно распался, и бывшие его участники с интересом наблюдали за происходящим. Российское правительство отказалось помочь братьям-сербам хоть в чём-нибудь из-за экономических соглашений с Т. Это была жестокая современная война, стремительная, испепеляющая. Не знаю конкретных причин, но Италия решила поддержать Грецию и Сербию и была, таким образом, втянута в войну. Можете представить себе мою ярость, дорогой читатель? Ведь Италию закрыли для въезда, и я не мог даже написать Киаре простое электронное письмо! Из новостей я узнавал о событиях на Средиземном море. Т. могла позволить себе вести войну даже с пятью странами, не говоря уж об Италии, которая только в первую неделю войны потеряла весь свой военный флот. В начале апреля, когда синицы наконец осмелели и начали свистеть на голых ветках рябин, я услышал новость, повергшую меня в шок. Оказалось, что северные города Италии были стёрты с лица земли трёхдневными бомбардировками. И вдобавок в моей стране произошло одно событие, которое ещё на пять лет отодвинуло от меня ожидаемую с таким нетерпением встречу.

Пламя славянского восстания против правительства, церкви и «несправедливости» вспыхнуло в Сибири и распространилось по всей территории когда-то великой державы. Пять лет мы, оставшиеся русские и славяне, боролись.

Но любой огонь имеет одну особенность. Он всегда потухает. Так, вмешательством Германии, Испании и Великобритании была прекращена Средиземноморская война, длившаяся почти шесть лет. Мы же, русские, решили внутренние проблемы сами.

…Я поехал в Италию. Я искал Киару в Милане. Я спрашивал о ней. Она пропала без следа. В доме, где она раньше жила и адрес которого до сих пор лежит в моей книге, располагался магазин сувениров. Я искал её везде, где только можно: в поселениях беженцев в Европе, в уцелевших городах Италии… Киара пропала навсегда, оставив в моей памяти после себя только картины счастья, не потускневшие от времени.

Я вернулся в Руссию. Не в Россию, а в Руссию. Так называется моя страна теперь. Время, проведённое в Германии той далёкой осенью, изменило меня. Благодаря чудесной девушке по имени Киара я научился быть довольным тем, что я имею, и жить так, как я живу. Не имея лучшего, нужно делать лучше из того, что есть.

Я понял это тогда, на мосту Марии, когда смотрел в пучину альпийского потока…

И каждый раз в конце сентября я смотрю в окно и замечаю зелёные глаза, как тогда, тринадцать лет назад, в Германии.

1«Пожалуйста! Откройте дверь!»
(итал.) — прим. авт.
2«Поздравляю, Киара!»
(итал.) — прим. авт.