Ад по вызову

(Ужасы)

Роман Кузнецов

Рассказ я посвящаю безумцам, любителям останавливаться в дешёвых отелях, а также всем, кто хотя бы раз заглядывал в бездну своей души.

Я точно помню, как по радио шипящий голос диктора передал штормовое предупреждение. В этом уже не было смысла: нам с Фрэнки и так казалось, что ещё немного — и наш хлипкий отель развалится, словно карточный домик. После каждого вихря всё гудело так, будто начинается конец света. Я, впрочем, никогда не был в курсе, как он начинается, но если меня спросили бы, то моё описание оказалось бы примерно таким.

Это был 1963 год. Точно, шестьдесят третий, тогда ещё наш отель показали в местных новостях. Женщина повесилась в пятнадцатом номере, на втором этаже. После этого поползли слухи, что наше заведение пользуется успехом у призраков, зомби и прочей неживой массы. Сказать честно, мы с Фрэнком довольно продолжительно хохотали, когда слушали такое от заезжих постояльцев или же вовсе наблюдали нас самих в новостях.

Это правда, что мы располагаем не самым лучшим отелем — мы его построили на деньги мёртвой матери Фрэнки, которая всё завещала сыну потому, что её муж годами ранее умер от удара током. Просто копошился в своём саду, забыв, что проводка, тянущаяся от столба, ничем не защищена. Судьба всегда преподносит неожиданные сюрпризы.

Но сочинять подобные вещи о нас — я тогда считал это всё сплошным бредом и даже провокацией. В действительности в других отелях подобной дряни ещё больше, случается чуть ли не каждый месяц. Только и видишь целыми днями по местному телевидению: прыгнул из окна, порезался в ванной, прыгнул из окна, перерезал себе горло, прыгнул из окна… Ничего нового.

У нас же за весь период трёхгодичного функционирования — лишь три летальных исхода: кроме женщины — один мужчина и один ребёнок, первый споткнулся и вонзился головой в угол стола, а второй… ну он просто умер. Жуткое зрелище, хочу признаться. Меня всегда пугали мёртвые дети. Я не в восторге и от мёртвых взрослых, но дети — нет, увольте. Как-то я всегда думал, что дети живут вечно. А тут они выносили это маленькое бездыханное тельце, и мне было как-то не по себе.

Шёл 1963 год, 17 октября. Я точно запомнил — у нас висел рядом с окном потрёпанный календарь с изображением какой-то модели с округлыми формами. Модель на самом деле не ахти, но, определённо, глаз радовала.

Ещё я запомнил, потому что 18 октября был день рождения у моего отца. Тогда он ещё здравствовал и был довольно крепким мужиком. Несмотря на все внешние обстоятельства, я пока ещё знал, когда он родился.

17 октября 1963 года выдалось на редкость гадостным. С утра лил холодный дождь, но к вечеру всё стало ещё хуже — подул сильный ветер, действительно сильный, тяжело было даже стоять на ногах, температура понизилась сразу на шесть градусов, поэтому мы с Фрэнком решили никуда не выбираться, оставшись в отеле. Мы в нём и ночевали порой, семей у нас не было, а возвращаться в одинокий пустой дом никому не хотелось. Это печально, но иногда так бывает в жизни, что времяпровождение на работе становится приятнее времяпровождения дома. Вероятно, в такие моменты стоит задуматься, всё ли правильно ты делаешь в своей жизни.

Мы сидели в так называемой управленческой комнате. На самом деле это — просто комната на втором этаже, где на дверной табличке написано «Менеджмент». Я не знаю, почему мы выбрали именно это слово, тогда оно ещё носило специфический характер, но Фрэнк настаивал именно на таком варианте. Он пришёл и сказал: «Дон, комната будет называться “Менеджмент”». Я спросил, уверен ли он. А Фрэнки стал размахивать руками и говорить, что это звучит солидно и что я не понимаю ничего в последних тенденциях.

Мы сидели у камина. Он едва нас грел, но какое-то тепло всё-таки давал. Я смотрел за окно, а Фрэнки мрачно взирал на мою тень на противоположной стене. Таким унылым я его давно не видел.

— Фрэнк, у нас в одиннадцатой комнате на втором этаже пропало полотенце.

У нас была привычка повторять «второй этаж». Наше здание было всего лишь двухэтажным, но когда вы говорите «второй этаж», это придает солидности заведению. Будто в нём не два, а три, четыре или даже целых пять этажей. Я не знаю, сколько можно дать нам звёзд, наверное, ни одной, но наше заведение называлось отелем, мы и вели себя, как управляющие отеля — дешёвого, вонючего и мало кому известного, но отеля. Я думаю, всегда следует держать хорошую мину при плохой игре, хотя, конечно, наедине с напарником, вероятно, следовало иногда быть честнее.

— Это я выкинул его, Дональд.

— Зачем?

— Там была засохшая кровь, я ничем не смог отстирать. Наверное, это тот последний, помнишь, который жутко кашлял. Готов поспорить, он сейчас или уже мёртвый, или еле дышит. У бедняги явно сильный туберкулёз.

За окном ветер зашумел ещё сильнее, отдаваясь гулом в ушах. Я взял одеяло, лежавшее на столе, и накрылся им. Стало немного теплее, но лишь немного.

— Какая-то слишком жуткая погода. Слишком холодно даже для октября.

Фрэнк посмотрел в окно. Он долго молчал.

— Да, наверное. Кстати, недавно Майк сказал мне, что он услышал от какого-то знакомого, который услышал ещё от какого-то обдолбанного, что у нас с тобой здесь водятся потусторонние силы.

Я махнул рукой. Опять эти бредни. Непонятно было, зачем Фрэнк затеял этот разговор.

— Три несчастных случая любой отель сделают легендарным. Тем более, в округе, кроме нашего, мало вообще отелей. Разве что тот дворец у Бена, но Бен ломит такие цены, что приезжие скорее в куче говна переночуют, чем у него.

— Ты хотел сказать, что они вместо него поедут к нам?

Я посмотрел на него. Фрэнк улыбался.

— Я не думаю, что наш отель — куча говна. Да, безусловно, здесь есть куда расти, но я не был бы столь критичен. Всё-таки здесь деньги твоей матушки, стоило бы быть немного тактичней.

— Да брось, Дон. Здесь и воняет говном, и найти его можно где-нибудь в закоулках. Мы стоим на самом отшибе, кто здесь вообще бывает? Мне кажется, мы регулярно принимаем психопатов, серийных убийц и прочих отбросов. Да и сам отель хорошо бы отремонтировать, здесь всё трещит по швам, когда я спускаюсь по лестнице, она скрипит хуже, чем кровать под молодожёнами.

Я пожал плечами.

— В любом случае работу я пока всё равно найти не могу, а фраза «управляющий отеля» звучит неплохо.

— Говённого отеля, Дон. Управляющий говённого отеля.

— Как тебе будет угодно.

Фрэнк в тот день был особенно критичен по отношению к нашему заведению, да и вообще имел негативный настрой. Целый день говорил мне, что наш отель никуда не годится, надо уезжать отсюда, и вообще — хреново ему. Он будто чувствовал, что происходит нечто неладное, хотя тогда мне казалось, что это у него от постоянного стресса по поводу его… увлечений.

Вообще говоря, Фрэнк был голубым. У него уже много лет продолжался роман с Майком, худым лысым парнем из соседнего района. Можно понять уныние человека, которому двадцать девять лет, у которого нет детей и есть лишь один тощий зад. Я был не намного лучше, но, помнится мне, читал, что у людей с нетрадиционной ориентацией сильно расшатанная психика. Конечно, в то время это было дико, я мог бы сдать Фрэнка, но…

Меня не радовали его увлечения, но мы с ним давно дружили, поэтому приходилось терпеть это. К тому же он, помнится, сказал мне однажды, чтобы я даже не думал волноваться, я не в его вкусе, он ко мне относится лишь как ДРУГ. Я тогда даже не знал, радоваться этому или дать ему по его наглой морде. Но с тех пор мы эту тему не обсуждали, так что всё как-то наладилось само собой.

Дождь ни на секунду не переставал хлестать по окнам, так что скоро мне захотелось вздремнуть. Я удобно устроился в кресле, накрылся с головой и стал понемногу впадать в дремоту. В какой-то момент модель с календаря уже сидела рядом, я подумывал, как бы заговорить с ней, чтобы выглядеть в более выгодном положении.

И вот тут раздался звонок. У нас стоял телефон, по которому с нами могли связаться постояльцы из своих номеров. Обычно они редко беспокоили, по мелочам. Они понимали, что вряд ли мы сможем удовлетворить какие-либо их потребности. Ибо если вы считаете, что у говённого отеля неговённые управляющие, то я могу вам лишь посочувствовать.

Я выругался. Почти ведь уснул. Фрэнк в противоположном углу тоже проснулся.

— Что ему нужно в столь поздний час?

У нас сегодня был лишь один посетитель, в десятой комнате на втором этаже. Его странно звали, как-то на букву «З». Я не запомнил имени, а тянуться за учётной книгой было лень. Да, к концу года мы совсем обнаглели и не выполняли даже таких мелочей.

— Фрэнк, как его звать, а? Как-то… Зо… За…

— Зондаар.

Да, точно. Зондаар. Не понимаю, как можно дать такое имя, серьёзно. Нужно быть не из этого мира.

Я поднял трубку.

— Да, Зондаар, что не устраивает?

Я говорил несколько развязно, потому что мне хотелось спать — это раз, потому что он попросил называть его только по имени — это два. Ну и плюс не хрен звонить в столь поздний час. Клиент клиентом, но в своём сне я уже почти закадрил модель с календаря.

Вот здесь я точно помню, что где-то первые секунд десять я слышал лишь молчание. Около часа ночи уже 18 октября 1963 года в мою трубку кто-то усиленно молчал. Это был тот промежуток времени, который связывает прошлое и будущее, который отделяет их друг от друга.

Если бы я знал, если бы я только знал, как всё будет, то в момент звонка дал бы дёру из этого города, а то и из страны.

Но сейчас я сказал:

— Зондаар, не молчите, сейчас поздний час. Мы сделаем всё возможное, если что-то не так, но вы должны тоже проявить своё понимание.

— Зондаар не может подойти к телефону. Зондаар занят.

У меня на глазах выступили слёзы, и я вдруг стал задыхаться. Неприятный момент.

— Но я бы с вами поговорил, мистер. Зондаар действительно пока не может взять трубку, но мне нужно было вам позвонить. Мне кажется, мистер, Зондаару не слишком нравится в вашем отеле.

Почему, почему в трубку говорил ДЕТСКИЙ голос, вашу мать, а, почему, ВАШУ МАТЬ, в трубку говорил ДЕТСКИЙ ГОЛОС?!! А?!!!!

Я хрипло спросил:

— А вы были вместе с мистером Зондааром? Мы просто не заметили вас.

Я увидел напряжённое лицо Фрэнка. Похоже, он не понимал, что происходит.

В трубке опять повисло молчание. Я подождал где-то минуту и положил её.

— Что случилось, Дон? Эй, что с тобой, друг?

Я почесал затылок. У меня вдруг пропали все мысли. Мелькали лишь ассоциации с тем, что видел: комната, камин, Фрэнк, моя тень, дождь, окно, стены, дверь…

Почему детский? Почему голос детский? Лучше бы он был инфернальным, загробным, завывающим — я бы просто послал его, взял ружьё и разобрался бы… но голос был ДЕТСКИМ.

Опять перед глазами то бездыханное тельце, этот маленький безжизненный комок, господи, за что…

— Фрэнки, я не знаю, как это сказать… мне сказал детский голос, что Зондаару не нравится в нашем отеле.

Больше я ничего не мог вымолвить, да и не нужно было. Фрэнк как-то сразу привстал, его рот приоткрылся, а кожные покровы покрылись бледностью, несмотря на духоту в помещении. Бледная сельдь с безумным страхом в глазах.

— Детский?

— Детский.

— Детский?!

— Да, Фрэнк, детский!

Он замолчал.

— Но с этим чёртовым Зондааром не было детей.

Я взорвался:

— Правда, Фрэнк?! Ты серьёзно?! А я-то думал, что он пронёс его в своём чемодане!!

— Что ты завёлся-то!

— Что я завёлся?! В трубку говорит несуществующий ребёнок, твою мать, Фрэнк! Этот Майк так растянул тебе очко, что ты теперь даже не можешь соображать толком?!

Фрэнк побагровел. Не сразу, конечно, и он не стал прям пунцовым, но его впалые щёки довольно заметно налились румянцем.

— Потише, слышишь, ты потише давай!

Я понял, что немного переборщил. К тому же он действительно смущался, когда кто-нибудь напоминал ему о его нетрадиционных пристрастиях.

— Ладно, извини… просто я несколько шокирован… не знаю, это странно как-то, просто… сука, там правда ребёнок… страшно как-то… Фрэнк…

Он сразу же утратил боевой дух. Я даже пожалел, что мы прекратили перепалку, это как-то вытягивало нас из бездны страха.

Он вдруг сделал страшные глаза:

— Слушай, Дон, а в КАКОЙ комнате умер тогда ребёнок? По-моему, как раз…

— В четырнадцатом номере, Фрэнк. Звонок из десятого номера. Умер в четырнадцатом. В десятом номере никогда не было никаких детей.

— А вдруг он решил переселиться?

— Что ты городишь, Фрэнк! Какое, на хрен, переселение…

— Слушай, а может, это просто ошиблись? Ну может быть…

Повисла неловкая пауза. Я язвительно спросил:

— Ну что «может быть»? Линией ошиблись? Этот малый мне чётко сказал о Зондааре. Что он недоволен там чем-то.

Фрэнк помолчал, но вскоре предложил наконец-то дельную мысль:

— Слушай, ну если этот Зондаар недоволен, может, сходим к нему тогда, а? Всё лучше, чем сидеть тут и срать от страха, что какая-то неведомая херня говорит детским голосом. В конце концов, чего бояться, а, Дон?

Действительно. А чего бояться. Детский голос в трубке, одни в отеле с постояльцем по имени Зондаар, вокруг на много километров ни души. Чего бояться-то, в самом деле.

— Да, пожалуй, это верно. Пойдём, Фрэнки. Может быть, я просто устал и переработал. Может быть, у Зондаара слишком тонкий голос. Может быть, это чей-то прикол. Сидеть здесь нет смысла.

— Вот-вот. Может быть, мы плохо заперли дверь, Дон, какой-нибудь мелкий забежал да и начал глумиться.

В этих рассуждениях, конечно, могло присутствовать здравое зерно, да вот только вряд ли бы я спустя столько времени вспоминал вновь 18 октября 1963 года.

Мы вышли на лестничную площадку. Я не знаю, кому пришло в голову строить это здание в таком старомодном стиле, может быть, даже мне, но у нас конструкция представляла собой два яруса. На второй этаж вела винтообразная лестница, по бокам которой всегда скрипели перила под телами заезжих проходимцев.

Когда вы преодолевали этот промежуток, вы раздражённо говорили что-нибудь вроде «чёрт, как я люблю старые отели!» и оказывались на втором ярусе.

Здесь вы могли наблюдать ряд комнат, которые располагались вдоль друг за другом. В конце коридора находилось небольшое помещение, которое мы с Фрэнком отвели под кухню. Мы рассудили так, что уборную лучше оставить внизу, всё равно там номера дешевле, обычные постояльцы не будут ныть, что к ним из-под двери тянет ссаньём.

Здесь тоже располагались перила, перевесившись через которые, вы могли захватить взглядом вход в отель и пару комнат внизу.

Наш постоялец расположился в десятом номере, он находился точно по центру второго этажа, у всех на виду. Нам с Фрэнком было достаточно выйти из нашей голубятни, чтобы увидеть его.

Детский голос всё ещё звенел в моих ушах, а вид длинного коридора и тёмных ступеней на нашей долбаной винтообразной лестнице отнюдь не способствовал устранению моей фобии. Тем не менее, мы бодрым шагом пошли к десятому номеру…

…Через пять минут мы осознали, что сделали два шага и остановились. И я понял, что надо действовать.

— Фрэнк, иди ты туда.

Он обернулся и посмотрел на меня недоуменно. Похоже, это предложение стало для него полной неожиданностью.

— Почему я? Этот хрен звонил тебе!

— Вот именно! Поэтому твоё появление будет неожиданным, и он ничего не успеет сделать.

— Послушай, хватит страдать, иди уже туда и не морочь себе голову. Спроси, что ему нужно, подотри жопу полотенцем и сделай приторную улыбку, говорю тебе, ему больше ничего не нужно.

— По-моему, подтирать жопы полотенцем — это твоя прерогатива, а, Фрэнки?

Он насупился, прислонившись к стене.

Я прекрасно помню тот момент, это случилось в 1958-м.

Мы подцепили классных крошек с Винсентом, договорившись поехать ко мне домой. Помню точно, одну звали Эллен, её большая упругая грудь всё время давила мне на живот, скажу честно, я готов был кончить уже от этого, словно семнадцатилетний молодой неопытный стручок.

Фрэнк чуть ранее попросил дать ему комнату на пару дней, и я не мог ему отказать. Сам я гулял с друзьями, ночевал у знакомых. Но тогда был такой момент, что срочно понадобилось помещение, а оно было лишь у меня… в конце концов, нам нужна была хотя бы кровать.

Мы со смехом заскочили в дом, Винсент со своей добычей сразу заперся в подсобке, у него была мания трахаться там, мы даже думали, что он втихаря мастурбирует в моей подсобке в свободное время, потому что каждый раз, когда он туда заходил, оттуда раздавались странные стоны, даже когда там кроме него самого никого не было.

Я же поднял Эллен и под её громкий смех понёс наверх. Но моё предвкушение в тот вечер должно было разбиться о суровую пидореальность.

Мы с ней впорхнули в комнату, моя рука уже была на её груди, когда нам открылась чудовищная картина. Она сразу же с криком убежала, а я под крики, доносившиеся из подсобки, и классический рык Винсента «да, почувствуй моего мустанга!» смотрел, как Фрэнка жарит раком какой-то худой лысый парень.

Это была не лысая страшная девушка, это был парень, и он трахал Фрэнка, ничуть не смущаясь моего присутствия.

Помню момент, когда Фрэнк вдруг поднял глаза и увидел меня…

Потом были разбитые стёкла, мои яростные крики, переломанные рёбра этого самого Майка и разбитый нос Фрэнка. Впрочем, Фрэнка я уработал тогда более чем конкретно — точно помню, как из носа у него сочилась густая тёмная кровь, а я продолжал орать «пидор!» и хреначить его по лицу…

С тех пор наши отношения изменились. Со временем мы помирились, но надо было понимать — что-то встало между нами.

Этим «что-то» был, пожалуй, огромный хер Майка, который время от времени выходил из Фрэнка.

Впрочем, давить сейчас на гомосексуальность Фрэнка было глупо. Он не хотел идти в номер, а чем я был лучше него? Мужик? Ну да, конечно, поэтому почти умоляешь гея прикрыть твою задницу. Наш мир — сплошная ирония.

Безусловно, идти туда нужно было мне, но детский голос всё ещё шептал у меня глубоко в подсознании: «Зондаару не слишком нравится в вашем отеле».

Обстановка накалилась до предела. Фрэнк стоял, глядя на меня, я смотрел на дверь, и бог знает, что должно было произойти, чтобы мы оживились, когда ситуация разрешилась сама собой. Дверь десятого номера открылась, и оттуда вышел сам постоялец.

Вообще говоря, он не представлял собой ничего особенного. Мужчина средних лет, чуть седоватый. Волосы хорошие, но местами уже редкие, рост небольшой, где-то на полторы головы ниже меня.

На нём висел серый плащ, чёрные брюки вполне свободно облегали ноги. Ничего особенно в целом, таких пропускаем сотнями через наш отель. Сотнями в год, я хотел сказать. Я хотел сказать, пропускаем сотню в год при очень большом везении. Это будет честно, постояльцев у нас не так много, да и те умудрялись умирать.

Он пристально посмотрел на нас.

— Всё нормально?

Мы с Фрэнком переглянулись. Тяжело было сейчас однозначно ответить на этот вопрос.

Зондаар ещё раз внимательно осмотрел нас. У него был странный взгляд, глаза большие и лупатые, но посаженные глубоко в череп, — будто сова, сидевшая вторую ночь на кофеине. Сморщенный маленький остроугольный нос время от времени сжимался в узкую полоску, принюхиваясь к чему-то, или нам лишь так казалось.

— К нам поступил звонок из вашего номера. Нам сказали, что вы недовольны.

Зондаар на секунду приложил руку ко лбу, затем вновь выпрямился.

— Если вам позвонили из моего номера, то, учитывая, что заселился сюда я один, можно сделать вывод, что позвонил вам я?

Тут я не нашёл что ответить, и он продолжил.

— Стало быть, я должен был бы помнить об этом. Но я вам не звонил, я занят своими делами. Поэтому у меня к вам вопрос: всё ТОЧНО нормально?

Я почувствовал себя странно. Действительно же, идиотская ситуация.

Фрэнк тихо сказал мне:

— Пойдём обратно. Мы выглядим полными дебилами.

Но, вашу мать, детский голос в трубке был, был, БЫЛ!!

— Господин Зондаар, сложилась несколько странная ситуация. Нам звонили не вы, но звонок зафиксирован из вашего номера.

Он презрительно хмыкнул.

— И кто же это был? Привидение? Полтергейст?

— Ребёнок.

Зондаар ещё шире улыбнулся.

— Кто, простите? Ребёнок?

— Да… детский голос сказал нам…

— Я не могу иметь детей, мои сперматозоиды бесплодны. Это врождённое. О каких детях идёт речь?

И тут я начал немного злиться.

— Во-первых, здесь гость вы, во-вторых, дайте мне сказать, в конце концов. Я не знаю, что у вас там со сперматозоидами, меня и не особо это волнует, я говорю вам, что из вашего номера поступил звонок и с нами говорил ребёнок. Детский голос. Это правда, и я не сумасшедший.

Зондаар постоял… он выглядел задумчиво. Потом он повернулся и сказал:

— Но это же чрезвычайно странно, вы не находите?

Тут с ним было тяжело не согласиться. Я пожал плечами:

— Но это же было.

Он возразил:

— Как по мне, этого не было. Вообще говоря, Дональд, вы много времени проводите здесь, вам так не кажется?

Я несколько опешил. Такая смена русла разговора явно сбила меня с ног, потому что мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Я процедил сквозь зубы:

— То есть, вы хотите сказать, что Я провожу СЛИШКОМ много времени в СВОЁМ отеле?

Зондаар смотрел на меня долго и пристально, но эмоций в его глазах я не видел.

— Вещи могут меняться, исчезать и появляться. Вы услышали детский голос, а я тут ни при чём. Странно, не правда ли? Я нахожу это странным, хотя есть вещи, которые мне кажутся вполне обыденными, несмотря на то, что они выходят за рамки разумного. В этом тяжело бывает разобраться, особенно когда у вас не всё в порядке с психикой. Но у вас же всё В ПОРЯДКЕ с психикой, Дональд?

В тот момент я почему-то не задался вопросом, почему он меня называет по имени и, что самое главное, почему меня не поддерживает Фрэнк. Я ответил… чёрт, я просто не нашёл нужных слов и ответил:

— У меня всё в порядке с психикой.

— Ну и отлично.

Он уже собирался закрывать дверь, но я его зачем-то остановил. Он почти уже ушёл, а я действительно собирался оставить Фрэнка одного и поехать домой, потому что, хотя я и не отдавал себе в этом отчёт, меня смущал Зондаар. Он выглядел чрезвычайно уверенным в себе, в своих силах. Ни капли сомнения не наблюдалось в его лице, и постепенно мои обвинительные речи сникли, а он, напротив, подавил меня отсутствием всяких эмоций.

Но дело было даже не в этом — его манера выражаться тоже смущала меня. Он… будто вил кружева. Его речь была на редкость изящна, точна и в то же время она не оставляла никаких лазеек. Он просто уничтожал вас. Незаметно, по нитям вытаскивая всю душу наружу и бросая её на грязный пол.

Однако я его остановил по другой причине. Мне захотелось кое-что выяснить.

— Господин Зондаар?

Он обернулся. Его лицо почти уже скрылось за дверью, но не до конца, и та часть, которую я мог видеть, была крайне недовольной.

— Что вам ещё? Хотите поискать детей у меня в комнате?

— Нет, но мне интересно, зачем вы надели сапоги.

Вот что меня действительно смутило тогда. Чёрт знает что, я же не детектив, а вот эта маленькая деталь почему-то заставила меня задуматься.

Конечно, я глуп, глуп как бревно, из которых строят наши не слишком плотные плотины.

Какая разница, зачем человек надел сапоги? Но даже если разница есть — ЗАЧЕМ спрашивать его об этом? Ведь если он надел их не просто так, если ты слышишь голоса в трубке, это может быть опасно.

Но тогда я лишь не мог понять — какого чёрта в помещении ходить в толстенных сапогах по щиколотку. Это, в конце концов, не слишком гигиенично.

Я смотрел ему на ноги, он тоже опустил глаза.

— Я выходил на улицу. Там не слишком хорошая погода, если вы заметили. Мне подумалось, это будет логичным.

Я продолжал смотреть на его сапоги. У меня было не слишком хорошее зрение, но, по-моему, на них виднелись какие-то подтёки и остатки земли. Может быть, я ошибался.

— Послушайте, но ведь если вы идёте на улицу, там плохая погода, — ОЧЕВИДНО, что стоит надеть сапоги?

— Да, но вы их не сняли пока…

Зондаар поднял руку и постучал себя немного в грудь.

— Обещаю, я их сниму в своей комнате.

— Обычно их снимают в прихожей.

Он тяжело вздохнул. Зондаар выглядел крайне утомлённым.

— Почему вы с таким упорством пытаетесь меня в чём-либо обвинить? Может быть, мне жалобу написать?

Я пожал плечами. Какой в этом смысл?

— Думаете, она будет кого-либо волновать?

— И то правда. Так я пойду к себе? Или, может быть, мне нужно ещё что-нибудь сделать?

Он ждал ответа, а я смотрел на его сапоги.

Вообще говоря, конечно, если идти в такую погоду, то сапоги надевать стоит. Это ОЧЕВИДНО, для меня в том числе.

Но вопрос в том, зачем идти вообще в такую погоду на улицу, когда все твои вещи у тебя в комнате. И почему их не снять в прихожей?

Зачем, твою мать, идти в сапогах в комнату? У нас же не военное время и не забегаловка для всякого отребья. Мы — отель. Маленький дерьмовый отель.

Зондаар закрыл дверь, а я ещё стоял в немом молчании, продолжая в уме повторять «Отель, маленький, но отель, почему в сапогах, твою мать, ты, ублюдок с именем, будто высранным анусом Сатаны, ходишь по отелю?», когда вдруг понял, что меня смущает ещё одна вещь.

Где Фрэнк?

Куда он подевался?

Я обошёл оба этажа, заглянул обратно к нам, заглянул в сортир. Никого нигде не было.

В комнату к Зондаару я не стал стучаться — странное дело, но за то время, которое мы с ним контактировали, я понял, что боюсь его, мне попросту не хочется его беспокоить. Я не мог тогда разобраться, в чём дело, как этот лысоватый хрен околдовал меня, сделав своей беспомощной потаскушкой, которая боялась лишний раз побеспокоить своего хозяина, который находится в ЕЁ же месте. Если вы понимаете, о чём я.

Примерно через десять минут я понял, что ещё не заглядывал на кухню. Вообще говоря, мы с Фрэнком туда редко совались, отдавая её на растерзание гостям, но раз так вышло — стоит посмотреть и там.

Странное дело, но волнение моё улетучилось. Разговор с Зондааром подействовал на меня отрезвляющим образом — во многом из-за его спокойной, уверенной, внятной речи и неоспоримых доводов. Пожалуй, меня даже уже не заботил этот чёртов ребёнок — в конце концов, даже если это привидение, то вряд ли он меня зарубит в час ночи. Это же ребёнок.

Единственное, что меня продолжало смущать, — сапоги. Эти чёртовы сапоги не давали мне покоя. Я не мог объяснить почему. Может быть, почуял я что-то, но мне это запало в мозг.

ЗАЧЕМ надевать сапоги и выходить на улицу? ЗАЧЕМ?

Но всё это построение мыслей, догадок и различных версий как-то сразу же завершилось и надолго оставило меня, когда я вошёл в дверь, ведущую на кухню, и обнаружил там Фрэнка. Он сидел в большой белой луже на странном подобии стула, через который проходил огромный железный штырь, на который Фрэнк был насажен, словно форель на крючок опытного рыбака. Его жопу разорвало почти надвое, а конец штыря торчал изо рта. Глаза Фрэнка чуть вылезли из орбит, похоже, ему было очень больно перед тем, как он скончался.

Я помню Яна.

Ян был главным трахарем в колледже, где я учился. Он имел одну немаловажную особенность — он занимался сексом только с КРАСИВЫМИ девушками. У нас учились всякие — толстые, худые, косоглазые, даже безрукие — но всегда были те, кто выделялся из общей массы. И если вы шли по коридору мимо столовой, замечая напротив парочку малышек с выразительными мордашками, — вы могли быть уверены в том, что Ян уже побывал в них, а то и попробовал на вкус.

У Яна, кроме секса с красивыми девочками, было ещё одно хобби — автомобили. Господи, он мог часами говорить о Спа-Франкошам, мы его просто ненавидели. У него самого была старая колымага, настолько старая, что мы даже не знали марки автомобиля. Хотя в то время даже само наличие машины делало парня если не чересчур крутым, то уж точно увеличивало его достоинство перед девочками дюймов на пять.

Однажды Ян влюбился. Её звали Сюзи. Кстати, я бы не назвал её слишком красивой, может быть, поэтому она приглянулась ему. Но она была очень милой, чертовски милой, даже маленькие пушистые животные не могли сравниться с ней.

На тот момент лично я неплохо общался с Яном, он сетовал на то, что Сюзи даже на него не смотрит. В какой-то момент, я помню это, он замолк и сказал: «Знаешь, сегодня я сделаю то, против чего она не устоит».

На мой немой вопрос он указал на тачку и сказал, что припаркуется перед её носом.

На мой второй немой вопрос он пояснил, что сделает это на полной скорости перед другими автомобилями.

На мой третий немой вопрос он сказал, что я задолбал на него так смотреть, он знает, что это рискованно, но он уверен в себе и своём «мустанге».

Я сказал ему «хорошо», и на этом всё закончилось. Ну как закончилось…

Ян не стал откладывать дело в долгий ящик и на следующее утро, увидев Сюзи, решил провернуть свой трюк. Он разогнался до приличной скорости, может быть, сорок миль в час, и резко стал вертеть рулём…

Мы до сих пор не знаем, что произошло. Может быть, отказали тормоза. Может быть, ему просто не повезло.

Но Ян на полной скорости налетел на огромную арматуру, которая была расположена вдоль стоянки, торча немного острым концом.

Я помню, что видел огромное количество народа рядом с машиной. Я побежал к ней, и чем ближе подходил к людям, тем всё лучше понимал: случилось что-то страшное. Когда я оказался совсем рядом с передним стеклом, то сначала я увидел толстую женщину с выпученными от ужаса глазами, а потом и самого Яна за рулём. Арматура пробила ему голову насквозь, сиденья были в какой-то прозрачной жидкости. Ликвор. Он вытек из черепной коробки Яна.

При этом вид у него был достаточно спокойный. Я имею в виду, он выглядел так, будто едет по шоссе и внимательно наблюдает за происходящим. Только вот сочащаяся жидкость из его головы говорила нам о том, что Яна с нами больше нет.

Кстати, Сюзи была единственной, кто не пришёл на похороны Яна.

Я думал, это будет самый ужасный момент в моей жизни. Однако нам всем свойственно ошибаться.

Я блевал и плакал, блевал и плакал. Даже никогда не мог подумать, что во мне есть столько всего. Это как срать и ссать одновременно, только через рот.

Весь коридор буквально утопал в моей блевотине. Как только я увидел Фрэнка, буквально разодранного, я закрыл дверь и побежал звонить в полицию. Но картина всё ещё стояла перед глазами, и шок поглощал меня ежесекундно. Я пытался сосредоточиться, но мои ноги страшно дрожали, тело не слушалось, а изо рта текла блевотина, смешиваясь со слезами. В то же время в мою голову, как сейчас помню, лезла кощунственная мысль: «Вероятно, он испытал самый сильный оргазм в своей жизни».

Вдруг меня окликнули:

— ГОСПОДИ, ДОН, ЧТО С ВАМИ?!

Я обернулся. Это был Зондаар. Он со смешанным выражением отвращения и удивления смотрел на меня, такого жалкого и беспомощного, согнутого пополам под новыми судорогами желудка.

Я скорее проревел, чем сказал:

— Фрэнк… Фрэнк! Он мёртвый! На кухне! Его убили!

Зондаар лишь немного шире приоткрыл глаза, приподняв бровь.

— Фрэнк?

— Да!

— Тот малый, который живёт с вами?

— Да, чёрт возьми, да, кто же ещё?!

Зондаар помотал головой. Так уверенно и спокойно, даже не дёрнувшись, будто речь шла не об убийстве, а о том, что немного протухли продукты.

— Но это невозможно. Буквально пять секунд назад я его видел. Он ушел в комнату… эту, вашу, которая «Менеджмент».

Я уставился на Зондаара. Он по-прежнему был в сапогах, но его лицо источало спокойствие и миролюбие. Прямо сам святой отец у меня в отеле.

— Зондаар, что вы несёте?! Я его видел только что на кухне! ФРЭНКА УБИЛИ!!

Зондаар покачал головой. Он немного погрустнел.

— Дон, вы сходите с ума. Пойдёмте на кухню, я уверен, вы просто устали и перетрудились. Детский голос — это ещё ладно, простительно, но говорить, что живой человек мёртв, — это кощунственно.

Он взял меня под руку и вдруг посмотрел прямо в глаза, внезапно и без предупреждения.

— Дональд, вы точно уверены в том, что вы говорите?

Я вдруг умолк. Мне… мне стало страшно. Я не шучу. Мне действительно стало не по себе.

Взгляд Зондаара будто застекленел, он смотрел прямо в меня… не в мою душу, нет. Он был ВО МНЕ ЦЕЛИКОМ.

— Дональд… вы понимаете, что говорите о том, чего не бывает в принципе?

Я всё ещё молчал. Но он будто и не хотел услышать ответ. Лишь строго сказал:

— Пойдёмте.

Мы по моим блевотным следам пошли обратно на кухню… вот мы увидели дверь. Я было дёрнулся, но Зондаар решительным движением пресёк эту попытку, взялся за ручку и отворил путь в ад…

То есть на кухню. Я остолбенел.

Нигде ничего не было. Ни Фрэнка, ни штыря, на котором он сидел. Вполне себе неплохая кухонная комната, с холодильником, где лежали продукты и стоял овощной суп в большой чёрной кастрюле.

— Ну? Вы видите?

Зондаар наконец отпустил меня, и мы вновь остались один на один… но я опять будто обрёл себя. Он ОТПУСТИЛ меня, ВЫШЕЛ из меня.

— Ничего нет. Вы бредите, Дональд. И вы меня пугаете. Тяжело жить в отеле, где управляющий — псих. Надеюсь, вы понимаете это?

Я молча кивнул. Мне стало вдруг очень стыдно и неудобно. Какой позор…

— Я никому не скажу об этом недоразумении. В самом деле, люди иногда могут перенапрягаться, это в принципе нормально. Но с одним условием — вы оставите меня в покое, хорошо? Я пишу одну работу, и мне очень не хотелось бы, чтобы мне кто-либо мешал.

— Хорошо, господин Зондаар. Этого больше не повторится. Сказать по правде, со мной вообще такого никогда не было.

Зондаар посмотрел на меня.

— Согласитесь, если чего-то не было, тяжело предположить, что это будет, не правда ли?

Ещё одна странная фраза, которая оказывала гнетущее влияние на мой и без того обессиленный мозг.

Я лишь кивнул, у меня больше не осталось сил.

— Правда.

Зондаар вдруг усмехнулся:

— Я себя веду почти как проповедник. Чрезвычайно странный вечер, Дональд, я провожу в вашей компании, впрочем, как мне видится, я вас тоже не разочаровываю.

Я вернулся в комнату, а там сидел Фрэнки. Целый, невредимый Фрэнки, с плотным, неразодранным анальным кольцом, который спокойно читал газету трёхдневной давности. Всё выглядело настолько спокойно и уютно, что мне даже в какой-то момент стало легче.

Он обернулся.

— О, Дон! А я всё думал, куда же ты запропастился! Ну что, объяснился с этим… Зондааром?

Я промолчал. Просто когда увидел лицо Фрэнка, я одновременно вновь увидел кухню. Он был мёртв, а его лицо буквально горело от боли. Он переживал адскую боль, адские страдания. Я видел это собственным глазами. Неужели это действительно было моим бредом, моей галлюцинацией?

— Дон… с тобой всё в порядке? Выглядишь обеспокоенным. Садись, я тебе налью виски.

— У нас есть виски?

— Ты забыл? Сам приносил бутыль на прошлой неделе. Сказал, что уже не хватает нервов, в нужный момент откроем. А ты выглядишь так, будто этот момент настал.

Я кивнул. Да, глоток виски мог отрезвить меня сейчас.

Фрэнк принёс бутылку. Он стал каким-то весёлым и беззаботным.

— Ну, за что выпьем?

Я посмотрел на Фрэнка, а затем мой взгляд случайно упал вниз, ему на ноги. О чёрт, ну почему сейчас, я же даже не отпил ещё.

Сапоги.

Фрэнк стоял в сапогах посреди нашей светлой, чистой, хотя и немного мрачной комнаты.

В сапогах.

В.

СА.

ПО.

ГАХ.

Твою мать, Фрэнк, почему ты меня так всегда расстраиваешь!

— Сейчас мы выпьем, Фрэнки… но можешь сначала объяснить мне одну вещь?

— Какую?

— Какого хрена ты делаешь в сапогах посреди комнаты?

Теперь взгляд Фрэнка тоже будто невзначай упал вниз. Затем он поднял глаза на меня.

— Я ходил на улицу… выкидывал мусор.

Я посмотрел на него, как на умалишённого.

— Фрэнк, у нас же есть мусоропровод.

— Но он совсем полон, не следует его перенагружать.

— Тебе жалко мусоропровод?!

— Господи, Дон, ты заводишься из-за всякой ерунды! Если хочешь, я вымою полы.

Я подозрительно оглядывал его ноги. Штаны, плотно сидевшие в сапогах. Зондаар носил их точно так же.

Это что, новая мода какая-то? Может быть, я тупой? Может быть, я из ума выжил? Почему, в конце концов, я мысленно говорю сам с собой?!

— Ладно, Фрэнк, хрен с сапогами… но почему, твою мать, ты их не снял, когда зашёл? Давно ты привык ходить по комнатам в сапогах, в которых невесть где копался?

Фрэнк опять посмотрел вниз. Мы будто играли с ним в пинг-понг — по очереди переводили взгляд с лиц друг друга на его сапоги и обратно.

— Я замёрз.

Мне захотелось ударить его.

— Ты… подожди, то есть ты замёрз, поэтому не снял сапоги и в них пришёл сюда?

— Ну да. Короче, знаешь что, Дон, иди ты на хрен, ты меня задолбал своими подозрениями, у меня ощущение, что ты сходишь с ума. Вот тебе виски, выпей и проспись хорошенько, может быть, с утра ты будешь лучше себя вести. Я пока пойду.

— Куда?

— Не знаю. Подальше отсюда.

И Фрэнк с гордо поднятой головой вышел из комнаты, оставив меня одного. Не задумываясь, я открыл бутылку и разом залил четверть себе в глотку. Сморщившись, я поставил её на место и решил немного подумать. Хотя это решение не возымело особого успеха.

Мой мир медленно превращался в царство безумия. Пугало то, с каким спокойствием это происходило. Год назад я прочитал работу молодого дарования Дина Кунца. Не знаю, как далеко пойдёт этот писатель, но беллетристика у него что надо.

Суть в том, что главный приём, который я приметил у него, — о страшных вещах он пишет с чрезвычайным спокойствием. Как будто за кружкой тёмного говоришь о том, как вчера отрезал голову своему тестю. И вот это по-настоящему пугает. Это то, что отличается от классики.

Что ж, что мы имеем.

С одной стороны, всё оставалось по-прежнему. Фрэнк рядом, один посетитель, дождь за окном. Ничего в целом не изменилось.

Но с другой… я же видел на кухне его. Он был мёртв.

Я ВИДЕЛ. Я видел эту чистую, ничем не замутнённую боль стопроцентной выдержки.

С момента звонка прошло не более двух часов, максимум три, но у меня возникло ощущение, что я уже пару лет медленно съезжаю с катушек. Особенно страшно было то, что я будто пропускал это через себя, своё безумие. Медленно, с едва заметными задержками, оно выливалось через невидимый сосуд мне в душу, выдерживаясь там, принимая новые формы и прогрессируя.

Может быть, я действительно сумасшедший. Я всегда допускал такую возможность, что однажды приедут люди в белых халатах и потом запрут меня в четырёх стенах.

Но неужели так трудно снять сапоги? Я ведь не просил многого, правда же? Просто снять сапоги — вполне закономерное желание управляющего.

Но в какой-то момент мне всё надоело. Плюнув на всё, я, не раздеваясь, завалился спать.

Внезапно я открыл глаза. Меня будто выкинуло из сна. Раз — и вдруг озеро грёз высохло, вы снова здесь.

Приподнявшись, я осмотрелся. По-прежнему было темно, по стёклам хлестал упругий дождь. Я тяжело вздохнул. У меня теплилась слабая надежда, что проснусь я уже рано утром, с первыми лучами солнца.

Вокруг никого не было — ни Фрэнка, ни привидений. Да, я говорил о привидениях — а почему бы им не взяться из ниоткуда, в самом деле.

Мне не стало намного лучше. Вдобавок начала болеть голова. Пару лет назад мне сказали, что у меня аневризма, которая может рано или поздно порваться, поэтому стоило воздерживаться от стрессов, чтобы не стать раньше времени удобрителем земли.

Однако сейчас был не тот случай. К чёрту врачей, к чёрту отель, к чёрту всех посетителей.

Я вышел на лестничную площадку. Посмотрел на номер Зондаара.

К чёрту Зондаара, к чёрту Фрэнки, к чёрту отца.

На потрескавшейся двери как-то особенно зловеще смотрелась позолоченная десятка. Она будто говорила: «Десять — это число… хрен знает какое число, но очень, очень зловещее, дьявольское, скрывающее за собой бездну».

Я немного облокотился на перила. Какая, в сущности, разница? Даже если я схожу с ума, пока здесь не произошло ничего ужасного. Только Фрэнк, конечно, зря в сапогах расхаживает, всё-таки отель есть отель, нужно соблюдать хотя бы элементарные правила.

«Вы должны понимать одну простую истину: в каждом из нас сидит первородный грех. Вы хотите искоренить его? Бросьте, зачем отвергать то, что нам дано высшими силами? В этом наша суть, наше предназначение. Спасение не будет даровано никому. Это всё сплошной обман, мы все уходим под землю по окончании срока».

Я обернулся. Что за хрень?

«Не отвергайте его. Примите его и развивайте. Дайте ему опутать вас, дайте ему проникнуть в вас — и вы познаете истинную суть наслаждения. Бог не хотел отдавать первородный грех — потому что он сам грешен, он сам наслаждался им. Мы украли его для вас. Небо — это лишь оболочка несуществующего счастья. Грех среди нас, вот истинное наслажденье. Возьмите его, примите его в себя…»

Я пошёл к комнате Зондаара. Оказавшись рядом с дверью, я прислушался.

Раздавалось шипение, похоже, он крутил ручку радио, чтобы поймать нужную волну, но в перерывах между шипением кто-то зачитывал текст…

«И вот вы стоите на краю пропасти. Вам говорят: помолись, не дай Дьяволу проникнуть внутрь души, изгони его из себя. И вы в ответ поступаете как стадо — из-за страха и боязни перед Великим, вы молитесь и изгоняете грех из себя. Вы видели себя со стороны? Покорное молчаливое пастбище животных, которые готовы каждую секунду упасть и сломиться. Вы не нужны нам. Нам нужны другие…»

Я встал и выпрямился перед дверью.

Никогда не был особо верующим человеком. Я вообще никогда не верил ни во что сверхъестественное, а если на секунду допускал существование, считал это делом, в которое не стоит вмешиваться.

Но сейчас меня будто захлестнуло. Я слушал эту речь, и два смешанных чувства охватывали меня.

Первое — страх. По мере выслушивания этих наставлений мне становилось по-настоящему страшно, будто какое-то зло хочет проникнуть в меня, кто-то хочет вскрыть мою душу. Мне действительно это очень не нравилось.

А второе… а второе — это чёрная ярость. Я действительно ощущал, что меня злит этот голос.

Я всегда говорил: человек превыше всего. И мне пришлось не по нутру, что меня назвали стадом. Звучало не слишком-то вежливо.

Но больше всего меня возмущало другое: радио было слышно на всю площадку. Этот Зондаар вёл себя слишком по-хозяйски. Кто он такой, в конце концов?

Соберись, Дон. Будь мужиком, в конце концов. Пора была прикрывать эту лавочку. Я изо всех сил замахнулся ногой…

В следующую секунду, когда она соприкоснулась с дверью, я ощутил сильную боль, что-то хрустнуло, и я с криком упал на пол.

Речь прекратилась. Раздался какой-то шорох, и дверь открылась. Там предсказуемо стоял Зондаар. Он оглядел меня.

— Дональд, опять вы? Никак не успокоитесь?

Я посмотрел на его ноги.

— А вы всё в сапогах, Зондаар? НИКАК НЕ УСПОКОИТЕСЬ?

И я засмеялся.

Это было ужасно. Я ощущал себя страшно и жалко. Смеялся не я, смеялся человек внутри меня, сломленный и близкий к безумию.

Зондаар смерил меня презрительным взглядом.

— Вы меня разочаровываете всё больше, Дональд.

Я скривил ему рожу, скрючившись вдвое и держась за ушибленную ногу. Господи, как же я ненавидел себя в тот момент!

Зондаар покачал головой и захлопнул дверь.

С трудом мне удалось приподняться. Нога болела, но было терпимо, оставалось надеяться, что это не перелом… в такую погоду всё равно никакой врач не приедет.

«На самом деле к успеху всегда приходят те, у кого есть член, поэтому женщины в этой распродаже счастья обычно не участвуют».

Я посмотрел на отца. Он сидел и с заворожённым видом следил, как мужчина вдруг опускается на корточки и ползёт к женщине. Она водила рукой между ног, часто дыша и смотря на него.

Мне было пять лет, а тогда как раз начинал зарождаться постмодернизм в кино. Но мы смотрели нечто вон выходящее, сейчас про это говорят «арт-хаус», хотя, если быть совершенно честным, это лёгкий вид порнухи, прикрываемый высоким художественным замыслом.

Мужчина подполз к женщине и раздвинул её ноги.

— Пап?

Отец поставил на паузу.

— Да, что ты хотел, сынок?

— Пап… о чём этот фильм?

Отец долго смотрел на экран, а затем пожал плечами.

— Хрен его знает, сынок. Но смотреть больше нечего, а ножки у неё здесь ничего.

— Ножки?

— Вырастешь — поймёшь. Иди поиграй пока.

Я ушёл в другую комнату, когда начали раздаваться стоны и дыхания. Я примерно представлял себе этот процесс — под диваном хранилась пара журналов, и я уже к шести-семи годам понимал, откуда берутся дети.

Но пока же это было на уровне таинства, познания. Мой член болтался без дела, поэтому грех не сказать чтоб слишком меня прельщал. Вернее, он совсем меня не интересовал.

Мой отец был сложным человеком. Он работал начальником одной адвокатской конторы и в целом был неплохим знатоком своего дела, однако с человеческой точки зрения…

Он не бил меня, нет, но относился, как к своим отчётам. Он кормил меня, делал что нужно, но я постоянно ощущал себя каким-то ненужным. Они не ладили с мамой, в тот вечер она тоже уехала к своей сестре. Они часто ругались, по большей части из-за пустяков, как это часто бывает. Я же всегда был где-то в стороне, поэтому у меня не вызвало большого удивления, когда в подростковый период я услышал фразу: «Знаешь, мы тебя и не слишком планировали».

Но пока же мне было пять лет, и все эти секреты оставались неразгаданными.

Моя мать относилась ко мне скорее с жалостью, чем с пониманием. Когда я пришёл и сказал ей, что хочу заниматься не боксом, а играть на фортепиано, она презрительно смерила меня взглядом и процедила что-то вроде «твой отец был прав».

К двадцати годам я уже вырос и мог вести самостоятельную жизнь, поэтому отчуждённость родителей от меня и моя от них больше не выводила меня из себя и не становилась барьером. Но всё изменилось, когда пять лет назад моей матери не стало.

Отец даже не рыдал. Он лишь угрюмо смотрел на могилу… а через две недели привёл в дом новую жену, которая была почти одного со мной возраста.

Я помню, как она сказала: «Кто это такой, пупсик?»

Отец сказал мне: «Слушай, может быть, съедешь отсюда…»

А я со всех сил врезал ему ногой по лицу. У меня к тому времени была неплохая растяжка, к тому же я начал пить и курить траву. Поэтому, когда он мне сказал это, перед моим лицом мелькнуло лицо моей мёртвой матери, которая за две недели до своей кончины, страшно мучаясь от болей в последней стадии настигшего её рака желудка, обняла меня и попросила присмотреть за отцом, потом мелькнуло лицо этой блондинки, которой он, готов поспорить, уже накинул на клык…

Потом я бил и эту блондинку, потом меня арестовали, но всё закончилось благополучно. Отчасти потому, что отец, как уже говорил, был крепким мужиком, поэтому устоял перед моим ударом и, если бы не подвернувшаяся под руку кастрюля, наверняка меня уработал бы.

Я какое-то время пожил у друзей, потом мы с Фрэнки построили отель, ну а потом я купил себе конуру, в которую, впрочем, редко захаживал.

Поэтому тогда, 18 октября 1963 года, я даже не подумал о том, чтобы позвонить отцу и поздравить с днём рождения.

Честно говоря, его день рождения лишь служил для меня ориентиром, который разделял две половины моей жизни — до звонка и после.

Я вернулся в комнату, там лежал Фрэнк. Он спал, по всей видимости, а из-под одеяла высовывались две ноги в сапогах. Я остановился, глядя на них.

Фрэнк так и не снял их. Что ж, тогда придётся это сделать мне.

Вдруг меня охватило страшное любопытство: ЧТО же там, за сапогами? Это было похоже на бред, на безумие, на сон, но я не мог избавиться от этого наваждения — ПОЧЕМУ они носили сапоги?

Я подошёл к кровати Фрэнка вплотную. Он никак не прореагировал, похоже, спал уже довольно долго. Его тело немного подёргивалось во сне, вероятно, ему снилось что-то страшное…

Я вспомнил то, что видел на кухне, — интересно, он мог бы себе это представить? Я протянул руку, чтобы стянуть сапоги с его ног.

Звонок.

Раздался звонок.

Я отскочил от кровати как ужаленный и посмотрел на аппарат.

В ту долю секунды мне подумалось, что это лишь галлюцинация и никакого звонка не было, но, к сожалению, уже через несколько мгновений опять раздалась навязчивая трель.

В конце концов, мне нечего было терять, я плюнул, подошёл и снял трубку. Спираль событий начинала раскручиваться с удивительной быстротой.

С вызовом в голосе я спросил:

— Это Дональд. Что надо?

В трубке раздался детский голос… но в этот раз я воспринял это спокойно. Пожалуй, даже слишком.

— Дональд, не пытайтесь снять сапоги с Фрэнка.

— Почему же?

— Потому что это уже не Фрэнк.

А вот тут у меня вдруг затряслись поджилки, а очко стало танцевать румбу, не попадая в ритм.

Я хрипло спросил:

— А кто тогда?

После недолгого молчания последовал ответ:

— Он мне напоминает Зондаара. Который всем недоволен. Но вам, вероятно, нужен совет, Дональд? Мне кажется, вы немного нервничаете.

Детский голос в трубке советовал мне успокоиться. От этого я лишь ещё больше стал нервничать. У меня едва заметно затряслись пальцы на правой руке. У меня и раньше наблюдался небольшой тремор, но крайне редко и едва заметно, а вот сейчас… сейчас я с трудом удерживал трубку в руке.

— Я спокоен. Слушаю.

— Вот что, я вам советую сейчас спуститься вниз и уехать из этого города.

Я молчал. Голос продолжал давать мне указания:

— Так действительно будет лучше. Главное, чтобы господа Зондаар и Фрэнк не проснулись. И ни в коем случае не снимайте сапоги. Удачи вам.

Гудки.

Просто частые телефонные гудки. Никогда не вслушивался в них так внимательно. Кажется, ерунда — просто шуршание, и на его фоне с равной периодичностью слышишь гудение. Но сейчас почему-то мне казалось, что в этом и есть моё спасение — стоять и слушать их, пока всё не закончится.

Наконец я положил трубку.

Потом подошёл к шкафу, открыл его, достал пальто, пачку сигарет, немного наличных на проезд, взял свои документы, любимую ручку и блокнот, накинул пальто, крепко завязал шнурки, взял сумку в руки и очень тихо пошёл к выходу…

— Дон, ты куда?

Вот чёрт. Я обернулся.

На краю кровати сидел Фрэнк, по-детски болтая в воздухе ногами в сапогах. Он проснулся мгновенно и теперь с любопытством взирал на меня.

Беда Фрэнка всегда состояла в том, что у него было слишком милое лицо, он был как пупс, поэтому воспринимать его чересчур серьёзно я никогда не мог. Даже тогда мне показалось, что Майк жарит плюшевую куклу. Однажды о нём сказали, что он выглядит так, будто по ночам снимается в порно, а днём смотрит детские мультфильмы. В общем, Фрэнки всегда был славным парнем, несмотря на регулярную прочистку заднего прохода.

— Я хочу пройтись подышать свежим воздухом.

— Сейчас поздно. Скоро уже утро, дождись, тогда пойдёшь. Так же лучше, верно? По свежей земле пойдёшь, оставляя следы, глубоко утопая, кто, если не ты, ведь лучше всего знает… ТОЛК В УТРЕННИХ ПРОГУЛКАХ, Дональд, да? Да? Да? ДА? ДА? ДОН?

И Фрэнк улыбнулся. Мне показалось на секунду, что у него на краешках губ какая-то зелёная слизь, но это ощущение быстро прошло. Я даже постарался не обращать внимания на его безумную речь, непрямой порядок слов и неудачную попытку сложить строки в стихи.

— Фрэнк, я даже не прошу тебя снять сапоги. Я не спрашиваю, где ты пропадал, где пропадал Зондаар, но я могу просто УЙТИ?

Мне стало ясно, что в моём голосе появились жалостливые нотки и я практически умоляю выпустить меня. Было похоже на то, что в этой борьбе я проигрываю.

— Нет, Дон, иди спать. Я не могу рисковать твоим здоровьем, дружище…

— Знаешь что, Фрэнк?

— Что?

На меня напало безрассудство.

— Иди ты к чёрту, я сваливаю отсюда.

Я взял вещи и вышел на лестничную площадку. Но почти сразу же передо мной открылась дверь десятого номера и показался Зондаар. Он закрыл за собой дверь и тут же уставился на меня. На ногах у него красовались сапоги, впрочем, теперь уже можно было этому не удивляться.

— Дональд?

Я внимательно посмотрел на него. Зондаар впервые выглядел возбуждённым. Сова на кофеине увидела мышь, пытающуюся незаметно прошмыгнуть из своей норки мимо грозной птицы.

— Дональд, вы куда собрались в такое позднее время?

— Прогуляться.

Я не стал оборачиваться, потому что знал, что у меня за спиной стоит Фрэнк, который не даст мне уйти отсюда.

— Он врёт, Зондаар. Он хочет уйти отсюда, от меня и от тебя.

— Дональд, это правда? Вы хотите УЙТИ?

Я смотрел внимательно в глаза Зондаару. Он не мигая смотрел на меня, но мне удавалось выдерживать этот взгляд. Его защита немного ослабла, хотя, вполне возможно, он сам позволял мне чувствовать себя более сильным.

— Да, я хочу УЙТИ. Это возможно?

Зондаар первый раз улыбнулся. Но мне не понравилось.

— По-моему, вы явно торопитесь, Дональд. Впереди ещё столько интересного и познавательного… а знаете что?

Я молчал, ожидая.

— Знаете, мы, наверное, с Фрэнком пока удалимся, хорошо? а вы можете пойти в мой номер и там осмотреть всё, что сочтёте нужным. Хотите?

Я не шевелился. Мне хотелось уйти отсюда как можно скорее, ибо теперь глупо было повторять «странно». Нужно было выбираться из этого кошмара. Но…

Я увидел, что дверь номера Зондаара приоткрыта. Я вспомнил запись про первородный грех, его странные речи, и понял: да, я хочу пойти туда, прямо сейчас.

— Да, хочу.

— Ну и славно!

Зондаар с улыбкой отошёл от двери.

— Прошу вас! А если смущаетесь, мы с Фрэнком спустимся прогуляться. Правда же?

Фрэнк кивнул, тоже немного улыбнувшись.

— Конечно, Зондаар. Пусть Дон посмотрит, я думаю, ему стоит посмотреть на ЭТО.

Они молча удалились, а я стоял посреди лестничной площадки, не в силах сделать даже шаг.

Мой мозг медленно уничтожался. Разрушение было неизбежно. Но перед этим я решил: всё-таки стоит заглянуть в десятый номер. В конце концов, оттуда поступали звонки и там жил этот… Зондаар. Господи, даже сейчас, спустя столько лет, я не понимаю, как можно жить с таким именем.

Я немного задержался, перед тем как открыть дверь. Может быть, выпрыгнуть в окно, пока не поздно? Они вышли, вполне вероятно, я успею смыться.

Но я помню, точно помню: когда мне было тринадцать, у меня отобрали портфель, в котором лежала моя спортивная форма. Я пришёл к матери, весь заплаканный, а она дала мне сильную пощёчину и сказала фразу, которую никогда не забуду: «Будь мужиком, Дональд. Даже если ты опидорасишься когда-нибудь, Дональд, будь мужиком, ибо мужик — это тот, кто ничего не боится, даже когда от страха уже сводит губы. Не позорь меня, если ты мой сын, ты должен поступать так, чтобы не было стыдно за тебя. А я хотела бы думать, что мой сын — мужик».

Будь мужиком, Дональд. Я взялся за ручку.

Пока Дональд говорил с Зондааром о странном звонке из его номера, Фрэнк решил, что здесь ему больше делать нечего. К тому же ему страшно не хотелось продолжать этот глупый диалог. Он вполне допускал, что Дон переработал, тем более что он спал, перед тем как взять трубку, в таком состоянии чего только не померещится. И выглядеть идиотом перед посетителем ему хотелось меньше всего.

Он пошёл на кухню, открыл холодильник, решив выпить немного молока.

— Фрэнк?

Фрэнк обернулся, а там, в дверном проёме, стоял маленький ребёнок. У него были багрово-красное лицо и странные чёрные руки. На шее виднелся засохший порез. Ребенок безмолвно смотрел на управляющего.

— Ты кто такой?

Ребенок подошёл немного ближе. Его брови грустно сложились домиком.

— Я могу отпустить Дональда. А твоё время уже пришло. Дональд уходит. Фрэнк остаётся.

— Ты глухой, что ли? Что ты городишь, маленький ублюдок?

Фрэнк набрал полный рот молока, сжал бумажный пакет и швырнул его к дальней стене. Ребенок подошёл ближе, его руки вытянулись вперёд, а кисти выгнулись ладонями наружу. Он стоял уже совсем рядом.

— Ты уже мой. Дональд может идти. Ты можешь остаться.

Фрэнк немного прополоскал рот молоком, а затем выплеснул всё содержимое на голову ребёнка. Белая жидкость разлилась под их ногами, стекая с маленькой бритой головы ночного гостя.

— Так вот кто был с Зондааром! Этот проходимец таскает с собой своего мелкого засранца, а платить, видимо, не хочет. Послушай, малыш, по ходу, ты немного не в себе, городишь полную чушь. Тебе лучше возвращаться к Зондаару, вам вдвоём следует свалить отсюда.

Фрэнк взял замасленное кухонное полотенце и бросил на голову ребёнку.

— Вот, вытри свою башку, а когда приедешь домой, ну или куда вы там с ним попрётесь, вымойся весь, от тебя пахнет каким-то гнилым запахом, будто тухлые яйца кто-то раздавил. Судя по твоему внешнему виду, ты только что выбрался из Ада.

Ребёнок поднял голову, его глаза страдальчески смотрели на Фрэнка, из-под больших ресниц по немного обугленному лицу скатилась слеза.

— А вот здесь вы правы, мистер.

Я вошёл в комнату, а там ничего особенного не было.

Старый шкаф в углу.

Письменный стол напротив окна, где всё окутала темнота.

Небольшое кресло, радиоприёмник.

Кровать.

В принципе, больше в комнате ничего и не стояло. Но меня это и не удивило — это же наш, стандартный, захолустный отель со стандартным захолустным десятым номером.

Я подошёл к приёмнику и покрутил круглую кнопку. Раздалось шипение… я крутил эту ручку до исступления, и иногда мне казалось, что слышу какие-то голоса, пытающиеся прорваться ко мне сквозь помехи, однако их нельзя было расслышать, и уж тем более я не мог понять, как Зондаар смог настроиться на приём волны, где читали тот самый трактат.

Я осмотрелся. Чёрт, я даже был немного разочарован в тот момент. Что особенного в этой комнатушке? Номер как номер.

Может быть, за окном что-нибудь видно? Я подошёл и поднял створку. Там виднелась дорога, проходящая мимо отеля, и небольшой лес вдалеке, за оградой. Накрапывал мелкий дождь, но он постепенно сходил на нет и уж тем более не мог сравниться с той бурей, которая ранее сметала всё на своём пути.

Я закрыл окно. Сейчас было где-то около трёх часов ночи, может быть, почти четыре, и я вдруг подумал, что очень хочу спать и что можно было бы остаться. Усталость навалилась на меня огромным грузом, но я сморщился, похлопал себя по щеке и постарался взять себя в руки.

Мой багаж остался стоять у двери. Я двинулся к нему, но задел по ходу движения дверцу шкафа. Удар пришёлся в локоть, по нерву, от злости я со всей дури двинул ногой по бедной мебели, дверца раскрылась, и оттуда вывалилось чьё-то тело.

Я даже не мог закричать. Тело вывалилось и скатилось к моим ногам. Очевидно, этот человек был мёртв, на голове зияла огромная рана.

Я видел спину человека. Он был почти что раздет, лишь матерчатые штаны покрывали его худые, изрядно вспухшие ноги.

Странное дело, но в тот момент ужас даже не охватил меня. Мне вдруг показалось всё происходящее более чем естественным. Я взял за руку человека и перевернул его, теперь его лицо было точно напротив моего.

Внезапно мёртвые глаза открылись, и я увидел оголённые белки мертвеца. Он завыл, вцепившись мне в пальто. Его зелёная рука стала тянуть меня куда-то, он начал медленно приподниматься. Всё его лицо было залито кровью, от него жутко воняло, а я не мог сказать ни слова, меня будто парализовало. Мертвец тащил меня в сторону шкафа, а оттуда, я видел это, ко мне тянулись сотни мёртвых рук…

Он вдруг странно открыл рот и провыл:

— Тыыыы присоооединяяяяешься к наааам…

Я обернулся и увидел в дверях Зондаара с Фрэнки. Они стояли и ухмылялись. Фрэнк кивнул мне, и я увидел, что шкаф совсем близко, а руки уже готовы умыкнуть меня к себе.

— Ну что, Дон, нашёл, что искал, а? А-ха-ха-ха-ха!

Это смеялся Зондаар своим жутким, немного скрипучим смехом. Фрэнки же лишь молча улыбался.

Мертвец в последний раз оглянулся на меня, и я смог всмотреться в его лицо. На секунду оно показалось мне знакомым, и я вдруг понял, что это тот самый бедняга, который вонзился головой в угол стола, став вторым мёртвым постояльцем нашего отеля, незадолго до ребёнка. Да, точно. По-моему, его звали Бенедикт.

Странно, конечно, но осознание этого факта резко меня отрезвило. Я ударом ноги сшиб его с себя, а потом подбежал к окну.

— Эй, Дон! Ты куда?

Я обернулся, плюнул в сторону Зондаара и выпрыгнул со второго этажа. Хотя, может быть, стоило это сделать раньше.

Мне довольно сильно не повезло. Я приземлился на ту ногу, которой чуть ранее пытался вышибить дверь десятого номера. Чересчур неудачно — я услышал хруст и понял, что, похоже, сломал её.

Впрочем, нужно было соображать быстро. Я попробовал привстать. Это удалось с большим трудом, но всё же я смог подняться. Немного подскакивая, а иногда просто ползком, я начал понемногу удаляться от дома, хотя это казалось бесполезным делом. Так и вышло — я преодолел что-то около пары-тройки футов, когда услышал голос:

— Дон, это пустой номер. Ты должен остаться здесь.

Я обернулся — Фрэнки. Сукин сын, ухмыляясь, стоял и глазел на меня.

И он был уже без сапог…

Господь Бог.

Я никогда не был верующим, никогда не ходил в церковь (до пяти лет не считается) и всегда считал выдумки о тебе сущим бредом.

Так вот — я ошибался. Прости меня, Господи, если сможешь. Может быть, уже поздно, и мне причитается заслуженное, но пожалуйста — спаси меня от этих исчадий ада. Я не знаю, как молиться, я умею только складывать два пальца и водить ими по груди. Я никогда не целовал никаких крестов и не клялся в вечной верности Господу.

Да что там говорить — буквально на днях я, абсолютно пьяный, толкал свои рассуждения Фрэнку, пытаясь выведать — как Бог вообще появился на свет, и кто такая Матерь Божья, и, видимо, кто-то должен был её оприходовать, чтобы появился Бог, но откуда тогда Иисус Христос, Бог сам себя, что ли…

В общем, я был очень неправ. Я понимаю, искупление мне уже не грозит, но дай хотя бы несколько лет, пару шансов, я исправлюсь, ты увидишь, только, пожалуйста, спаси, спаси, спаси…

Вместо ног у Фрэнка виднелась пара хороших крепких копыт. Он переминался с ноги на ногу, и я заметил, что ноги у него сильно заросшие. Лицо его немного изменилось — теперь я понимал, что передо мной не Фрэнк, а нечто иное, лишь похожее на Фрэнка. Будто хотели сделать клона, и, в общем, получилось добротно, а вот с деталями вышла малость неувязка.

За ним вышел Зондаар. Тот уже совсем изменился — его копыта были больше копыт Фрэнка, а голова странно надулась. Глаза немного расширились, рот сузился, а лицо слегка потемнело. Он нахмурился:

— Дон, мы с тобой много говорили. Я тебе говорил всё так, как и должно быть. Всё по правде, Дон.

Я попробовал встать и бежать, но бесполезно: ногу будто сковало, мне показалось, что её засунули в капкан, захлопнули и отпустили — «беги», но это будто издевательство, ведь с капканом на ноге нельзя бежать.

Я упал, закричав, а затем повернулся к ним. Они не торопились подходить ко мне. Эти твари видели, что это уже конец и что нет смысла усердствовать чересчур. Я лежал на холодной сырой земле, чуть в стороне от ограды, дождь понемногу смачивал мои волосы, которые смешно топорщились на коже головы, а по щекам текли неуёмные слёзы, потому что я не мог ничего сделать.

Кое-как взяв себя в руки, я смог спросить:

— Но кто же звонил мне? Кто этот ребёнок?

Зондаар сделал два шага по направлению ко мне. Копыта гулко отстучали в тишине.

— Этот ребёнок — то, что нам причитается. Он позвал нас, и мы не можем ему отказать.

— Где Фрэнк?

— Фрэнк? Вы ослепли, Дональд. Вот же он.

Я покачал головой.

— Эта тварь не Фрэнк… почему?

Вдруг неожиданно копыта Зондаара очень быстро застучали со страшной силой, он оказался рядом со мной. Дотронувшись пальцами до моего подбородка, он тихо сказал:

— Ад безумен, Дональд. Всё безумно вокруг. Я не помню, откуда я пришёл, ты не помнишь, откуда пришёл ты. Безумие завораживает, ад оживает.

Я попытался вырвать лицо из цепких лап Зондаара, но он ещё крепче сжал его.

— Дональд, твой грех виден мне невооружённым глазом. Ты же сам должен всё помнить. И ты помнишь, я же вижу. Оглянись и пойми: ад приходит лишь тогда, когда его вызывают. Нас вызвал тот же, кто сказал тебе уезжать. Это его выбор.

— Эй, что у вас происходит!

Мы все посмотрели на дорогу. Там стоял потёртый бьюик, а из него выглядывал уже немолодой мужчина с изрядно лишним весом.

— Отстань от парнишки!

Зондаар кивнул Фрэнки. Тот медленно подошёл к бьюику и достаточно сухо сказал:

— Уезжайте лучше отсюда. Сегодня мы не принимаем постояльцев.

— Что ты сказал?! Да я тебя… ну смотри, сукин выкидыш, ты напросился сам…

Толстяк попытался вылезти из бьюика, но… зря он этот сделал. Только его нога коснулась земли, как Фрэнк был уже рядом. Он не стал медлить.

Его правая рука вырвала ружьё из рук этого бедняги, который уже стал заносить его, чтобы прострелить моего экс-напарника. Левой рукой он будто погрузился в него, толстяк страшно выпучил глаза, но даже захрипеть не мог. Фрэнк ещё немного покопался у него внутри, а затем одним резким движением вырвал что-то из его груди.

Сердце. Я видел в руке Фрэнки пульсирующее, горячее, свежее сердце. Мужчина уже упал, посеревший, из раны хлестала кровь, а Фрэнк странно, задумчиво смотрел на этот орган, который ежедневно двигал каждого из нас. Потом он просто выбросил его на обочину. Пульсация прекратилась.

Зондаар повернулся ко мне.

— Ну, твой черёд, Донни? Нам пора возвращаться в отель.

Ад был безумен, а наш отель был ещё безумнее, ибо в тот же момент, в момент, когда Зондаар сказал последнее слово, на втором этаже что-то грохнуло, и наше заведение загорелось.

Вот тут стали происходить совсем уж странные вещи.

Зонддар и Фрэнк поменялись в лицах, они, воздевая руки, вернее, уже лапы, к небу, побежали к отелю, что-то крича. Отель полыхал хорошо, я слышал треск поленьев, потом, по-моему, взорвалась газовая плита, и стало совсем весело.

А в окне… чёрт, нет, такого не бывает… я до сих пор думаю, вернее, думал, что это шутка — на втором этаже я увидел ребёнка, который помахал мне рукой и куда-то показал.

Я не понял сначала, но ребёнок постучал кулаками и ещё раз, более настойчиво, показал куда-то, я обернулся и понял: бьюик. Ребёнок показывал на бьюик.

Пора было валить отсюда. Я, прихрамывая, стал стремительно подходить к машине.

Зондаар и Фрэнк стояли, застыв, перед отелем. Я не понимал, что их так смутило, почему они выпустили меня. Впрочем, сейчас это не имело значения.

Я наконец доковылял до двери, открыл её и перекинулся на сиденье водителя. Слава Богу, нога вновь обрела чувствительность. Перед тем как вдарить по педали газа, я ещё раз окинул взглядом отель.

Ребенка уже не было видно, всё скрылось в пламени. А Фрэнк и Зондаар лишь тогда обернулись. Я помахал им рукой…

А потом я гнал. Гнал так, как никто и никогда не гонял. С вжатой в пол педалью газа.

Я нёсся с бешеной скоростью по ночному шоссе, обгоняя редкие заблудшие машины по пути. Теперь страх взял меня за рёбра с новой силой, и мне ничего не оставалось делать, как лишь уезжать дальше и дальше от того кошмара, который сегодня ночью посетил меня.

Немного зацепив обочину, я в последний момент сумел направить машину на дорогу, продолжая движение. Отец, наверное, сейчас справляет день рождения вместе со своей новой пассией где-нибудь в недорогом ресторане, заливая себя вином. Ему ведь плевать на меня, я знаю.

Домой я не поехал, там мне было бы страшно оставаться. Я решил гнать, пока есть силы, а потом где-нибудь бросить машину… а потом бежать куда глаза глядят, бежать, пока не упаду без сил.

Я всматривался в темноту, которая постепенно рассеивалась, и постепенно ко мне приходило осознание того, что всё разрушено, что уже ничего нельзя восстановить…

В октябре 1936 года в одном заброшенном местечке, недалеко от северной границы в лесной зоне, случайные туристы обнаружили тринадцать тел, каждое из которых было расчленено и аккуратно разложено по прямоугольнику размером где-то около сорока двух квадратных футов. Все тринадцать убитых были детьми не старше девяти лет. Тело одного ребенка выделялось на фоне других. Насколько могла судить судебная экспертиза, раны, которые он сам себе нанёс, могли служить доказательством лишь одного предположения — суицида. Он же являлся единственным, чьё тело не было разрезано на четыре равных куска, в отличие от других детей.

Предположений, сколь либо объясняющих это страшное преступление, ни у кого не нашлось. Что ещё странно — сколько ни пытались найти родителей детей, это не возымело успеха. Детских домов в округе, откуда могли пропасть дети, также не было найдено.

Еще один факт, удививший экспертов, — при внимательном рассмотрении можно было заметить, что тела выложены не просто квадратом, а так называемым сатанинским прямоугольником — оканчиваясь крестами на вершинах. Этот прямоугольник символизировал тяжесть земли и адскую пропасть в религиозных писаниях Древнего Востока. С помощью него открывалась дорога из Ада на Землю.

В 1952 году один из исследователей, некий Гарри Ньюкомб, решивший проанализировать архивы этого странного дела, пришёл к парадоксальному выводу: ребёнок убил своих сверстников, а сам покончил жизнь суицидом, чтобы завершить прямоугольник. По всей видимости, он лёг на перекрестие, а потом перерезал себе горло. Оставалось догадываться о мотивах такого страшного преступления перед человечеством.

В 1960 году на месте совершённого деяния некие Дональд Локамп и Фрэнк Баттен построили отель. В октябре 1963 года отель сгорел, в останках удалось обнаружить тело Фрэнка Баттена. Дональд Локамп бесследно исчез.

Что привлекло внимание экспертизы — в горящих останках они находили пепел, который по своей структуре вполне мог иметь органическое происхождение.

Тогда экспертизой руководил Кристофер Торнстон, и он знал один факт, который в деле так и не был указан.

Когда он собирался уезжать с места, где кроме горящих останков ничего не осталось, он увидел на земле маленький отпечаток руки, судя по всему, детской. Отпечаток находился рядом с построенным отелем, в паре метров от ведущей стены. Если бы Торнстон порылся в архивах, вероятно, он бы знал, что именно на этом месте нашли двадцать четыре года назад маленького мальчика, чьё тело дополняло прямоугольник, собранный из детских трупиков.

Мальчика, чьё тело в 1936-м бесследно исчезло из морга через тринадцать часов, а в записи о его деле кто-то вывел красную надпись: «Сотсирх Сусии, дьявольский сын».

Я сидел у себя в комнате. К огромному сожалению, меня пришлось недавно сдать в дом престарелых, потому что когда в шестьдесят два года у тебя стремительно развивается болезнь Паркинсона, никто не хочет тебя терпеть, особенно когда живёшь с молодой семьёй сына, чья жена брезгливо наблюдает за тобой. Сын Билли сказал, что у меня есть выбор, но я кивнул ему — ну то есть в судорогах закивал своей трясущейся башкой: не нужно лишней жалости, я сам уйду.

Через два дня я должен был съехать. Пока же они все уехали к сестре жены моего сына, а я сидел в кресле и покорно дремал. Эта сучка была уже брюхата, так что, пока я буду солиться с маразматиками в этом пансионате, вполне возможно, родится мой внук. Жаль, Анна этого уже не увидит. Моя бедная прекрасная Анна. Пожалуй, я любил её больше жизни. Это не слишком справедливо, когда твоя красавица жена погибает в авиакатастрофе, а ты остаёшься один на один с остатком жизни и трёхгодовалым сыном на руках. Бог видит, я сделал всё, чтобы вырастить из него достойного представителя рода человеческого.

С женой Билли мы рассорились около месяца назад. Я сидел и трясся в кресле, она тактично не замечала этого и смотрела телевизор. Там стали показывать пояс, одежду для похудания. Как по мне — полный обман. Надеваешь какое-то платье, в итоге твои жировые складки исчезают — и выглядишь, как порномодель, а если снять его, то весь бульонник снова вывалится наружу.

В какой-то момент я не выдержал и сказал, что это может купить только умалишённый. Меня в самом деле возмутило это — раздеваешь эту крошку, а там вместо «боже мой, ты прекрасна» просто «боже мой».

Жена моего Билли посмотрела тогда странно на меня, но ничего не сказала. А потом настучала ему, что у неё такой же пояс и что она не собирается жить в одном доме со стариком, который, пусть и опосредованно, называет её умалишённой.

Странное дело: стоит тебе хорошенько затрястись — и вот уже все тычут в тебя пальцем и называют неполноценным. А мозги между тем у меня работали прекрасно, лучше многих. Но кого это будет волновать, когда ты даже не можешь струёй попасть в жерло унитаза? Что за чудесная жизнь!

Я встал, взял бутылку воды и достал стакан с полки. Мои трясущиеся руки стали наклонять её… мимо. Ещё раз… мимо.

Долбаная болезнь. Испоганила мне всю старость.

Меня начало шарахать где-то два года назад, и за это время болезнь вылилась в прогрессирующую стадию. Но я всё равно налью себе воды.

Когда это удалось, я уселся обратно в кресло. Изредка я подносил стакан ко рту, внимательно следя, чтобы расплёскивалось не слишком много.

В какой-то момент у меня во рту оказалось слишком много воды, и зазвонил телефон. Обычно звонил сотовый, но сейчас зазвонил домашний. Он висел совсем рядом с креслом, поэтому я, почти не наклоняясь, взял его.

— Кто это?

— Дон?

Голос показался мне смутно знакомым.

— Да, это я. А кто беспокоит?

— Это Фрэнки. Тут такое дело, я тебя давно искал, а вот теперь нашёл, хотя ты и менял своё место жительства четыре раза в трёх штатах. По-моему, мы тогда немного не договорили.

Я выронил стакан из рук, и вода разлилась мне на штаны. Придёт жена моего Билли и скажет, что я обмочился, а я всего лишь насрал себе в штаны от страха, и теперь запах жидкого поноса плавно наполнял комнату.

— Дон, я ещё хочу, чтобы ты знал одну вещь… тебе нужно приехать на место отеля. Я в десятом номере, кое-что здесь уцелело… хочу сделать заказ на твоё имя. Дон, а маленький говнюк тогда тебя спас, спас, сукин ты сын. Он посчитал, что тебе стоит съехать отсюда, ты заслужил годы жизни. Но просто, Дон, дело в том… твой час уже пришёл. Ты можешь не приезжать, но думаю, видеть меня у себя дома ты тоже не хочешь. Да, здесь ещё Зондаар сидит, он тоже будет тебя ждать.

— Фрэнк?

— Да?

— Скажи, на кухне был ТЫ тогда?

Молчание, а затем:

— На кухне был ОН, Дон.

— Значит, я не сумасшедший?

— Нет. Тебе легче от этого?

— Да.

— Забавно. Да, ещё… ты ведь понимаешь, что сам нас вызвал?

Я промолчал. Фрэнк подождал немного.

— Ты понимаешь. Да, кстати, тебе привет от папы.

Я положил трубку. Мои руки тряслись так, что теперь мне казалось, что началось землетрясение. Я встал, подошёл к шкафу и достал пальто тридцатилетней давности. Мне предстояло заказать такси, чтобы проехать на нём два штата.

Отец умер шестнадцать лет назад, его повторно ударил инсульт. Незадолго до его смерти мы встретились. Он выглядел неважно, всё время говорил мне, что ему очень страшно умирать.

Я не держал уже тогда зла на него, поэтому хлопнул по плечу и сказал: «Будь мужиком, пап», — на что он мне ответил: «К чёрту, сын, когда дело касается жизни и смерти, то и бабой не зазорно побыть».

Время летит быстро.

Я посмотрел на свои трясущиеся руки, вспомнил Фрэнка, Майка, отца… мою Анну, мою прекрасную Анну, чья улыбка недолго, но ярко озаряла мой путь, моего маленького Билли, так быстро ставшего мужчиной, и свою стервозную сноху, которой я готов был перегрызть глотку… вспомнил всё, что меня сопровождало всю мою проклятую жизнь.

«Ад безумен, Дональд. Всё безумно вокруг. Я не помню, откуда я пришёл, ты не помнишь, откуда пришёл ты. Безумие завораживает, ад оживает».

Похоже, это действительно был мой вызов. Что ж, заказ принят, скоро буду.