Цитадель

Роман Кузнецов

Тюрьма

За решётками шумит громко метель.
Грозно взирает на своих детей мать-Цитадель.
Её блудный сын томится в железных цепях.
Казнь уже близко, палач точит топор второпях.

Воды жаждут губы, хотя бы глоток,
От голода Фримэн почти уж оглох,
Не видит, не слышит, не чувствует он,
Ожидание — мука, чудовищный сон.

Солнце встаёт и садится, так — много дней,
Готовится Фримэн к смерти своей.
Казнь уже близко, палач уже ждёт,
Но пока за ним никто не идёт.

Фримэн готов о смерти молить,
Хочет страшно он есть, хочет и пить,
Его тело истощилось — а что же душа?
Всё ли ещё она у него так хороша?

Каждый день ему снятся кошмарные сны,
Родители попрекают его: «Мёртвые мы,
Ты нас оставил, ушёл в Цитадель,
Лежим — в доме гниём, греем постель».

Фримэн вздрагивал громко. Сон сходил.
Он громко цитадель о пощаде молил.
Молил, чтобы скорее смерть уж пришла,
Чтобы дама с косой его душу нашла.

Громко смеётся над ним мать Цитадель,
Жалкие мольбы его — для неё колыбель.
Страх и гнев, узника бессилие, злоба,
Лихорадка и боль, ночной бред и ознобы.

Цитадель карает мятежника по строгости всей,
Нет пощады, никто никогда не прощается ей.
Она решила, узник должен страданье познать,
И только потом даме в чёрном душу отдать.

Но все мученья должны когда-то кончаться,
Вот и пришли к нему друзья попрощаться,
Фримэн кивнул, священника послал далеко,
Последнее желанье — вкусил стакан он, млеко,

Затем одел аккуратно рубаху, штаны натянул,
Чуть он промедлил, но что уж тянуть,
Показал стражникам «вперёд», и вот
Фримэна на казнь ведут — его ждёт эшафот.

На небе птицы звонко запели,
На деревьях листья зашелестели.
Фримэн вздохнул. Какая пора!
Но палач вдали показался — пора,

Последний путь — всегда длинный самый,
Мужчины затихли, закрыли глаза они дамам.
Палач улыбнулся — Цитадель его мать.
Палач улыбнулся — его жизнь значит «карать».

Фримэн сделал пару несмелых шагов,
Его ноги тряслись, приговор был готов,
Ужас смерти дышал точно в лицо,
Палач улыбался — любил он мясцо.

Положили тяжёлую ему руку на плечи,
Согнули Фримэна в коленях к отсечке,
Шея — прямо, руки по швам,
И вот он на плахе, как последний баран.

Из толпы кто-то кричит: «Давай уж, секи!»
Кто-то рычит: «Хотим кровавой реки!»
Кто-то: «Ну ты дурак, пробуй беги!»
А он шепчет себе «Господь, помоги».

И вот топор резко взмывает вверх!
И вот голова, словно грецкий орех!
Сейчас треснет! Разорвётся по швам!
Голову кинут, предадут плоть кострам.

Но что это — крик женский раздался,
Палач замер, в неловкости он оказался,
В толпе пробивается девушка, истошно зовёт:
«Цитадель — нам не мать! Цитадель всё врёт!»

Толпа оживилась, быдло как шмели загудели,
Кто это дерзкий? Как Цитадель обижать посмели?
Кто это такая тут вышла умнее всех?
Толпа не думает. Она лишь мыслит наспех.

Шикэт кричит! Машет руками!
Истерит, всех зовёт дураками.
Вдруг голос женский: «Она всё врёт.
Пусть и она с ним песню смерти поёт».

Цитадель сказала и замолчала,
Она старая шлюха — своё дело знала.
Шикэт схватили, связали, пусть помолчит,
Минута-другая, вот и она на эшафоте тоже стоит.

Фримэн крикнул: «Не надо! Дура! Постой!
Это мой грех! Моё бремя! И долг тоже мой!
Живи, себя не губи! Они узнают и так!
Ты — не я! Иди и живи, умереть должен дурак!»

Шикэт в ответ: «Нет! Умру я вместе с тобой!
Это общий крест, все несут, он не твой!
Знайте, все, кто тут собрался! Цитадель вас ест!
Здесь выигравших нет, а для живых не осталось мест!
И пока вы стоите, глазеете, как рубят нас,
Ваших детей — поглощают, а порабощают — вас!»