Особые люди

(1978 год)

Лидия Селягина

Последнюю неделю Ирину не покидало чувство тревоги. Она присматривалась к своим дочерям, а на работе уточняла обстановку среди состоящих у неё на учёте подростков. Вроде всё стабильно.

В понедельник в её кабинете раздался резкий телефонный звонок. Она услышала встревоженный голос сослуживца:

— Его не стало! Завтра забираем тело на кремацию. Предупреди начальника. И запомни: от меня не на шаг. Чтобы неожиданного не произошло — ни одной мысли вслух! Вся процессия будет нашпигована слухачами. Наши телефоны уже отключены. Помни, что у тебя есть дети. Он просил тебя ни во что не влезать. Я сам найду тебя завтра в условном месте. Всё.

«Ну вот оно — то, что не давало мне покоя», — подумала Ирина. Перед её глазами пробежали почти двадцать лет жизни. Двадцать лет соприкосновения с этим человеком, подаренные ей судьбой.

Она вспомнила: когда ей было ещё восемнадцать лет, её пригласили от заводского комитета комсомола в райком для работы в оперативном отряде района. Её назначили старшей по работе с подростками и предложили исполнять функции внештатного сотрудника уголовного розыска. Здесь и произошла её первая встреча с Николаем Степановичем. Тогда и увидела она его сидящим за своим рабочим столом. Как и положено, он встал для приветствия.

Он был старше её лет на пятнадцать, среднего роста, плотного телосложения, с высоким лбом, широколицый, уже полысевший, с пытливым, очень внимательным взглядом тёмно-карих глаз и приветливой улыбкой. На лацкане пиджака — значок с портретом Есенина. Её удивило и обрадовало то, что он не просто передал ей списки подшефных подростков с их адресами, составом их компаний, причинами постановки на учёт, но и корректировал её действия.

Пожалуй, основными причинами постановки на учёт были пьянство родителей или гибель одного из них. Голод выкидывал детей из дома.

Николай Степанович при каждой встрече расспрашивал Ирину, как она сама проводит свободное время. Уточнял условия её работы. Узнав, что в последнее время она работает в монтажной бригаде, на очередную встречу в РУВД принёс билеты в театр имени Ленинского Комсомола на всю бригаду. Девчата были рады. На спектакль пришёл и он. Потом совершили культпоход в квартиру А. С. Пушкина — набережная реки Мойки, дом 12. Все эти походы сопровождались приобретением новых книг. Это было не часто, но здорово и празднично.

Потом он узнал о последствии ранее перенесённой ею электротравмы, то есть о том, что приступы слепоты у неё участились. Хоть они и были короткими, но прогноз — устрашающий, и врачи на два года запретили ей читать, ходить в кинотеатр и, конечно, писать. На очередную встречу в РУВД он принёс ей книгу Николая Островского о Павке Корчагине и сказал коротко, что у него и дома, и на работе есть портрет этого человека. Может, это наивно, но он черпает силы из опыта его жизни.

Перед выходом замуж и переездом в пригород она сообщила ему об этом по телефону. На что он ответил, что будет горевать о том, что долго не придётся встречаться, но желает ей всего самого доброго, и она всегда должна помнить, что пока он жив, то в любую минуту будет готов прийти ей на помощь. И так тепло было Иринке от этих слов! Она знала: он по-настоящему привязался к ней. Но он был женат, у них была маленькая дочурка, и Ирина не могла поступить иначе.

Когда её семейная жизнь превратилась в настоящий кошмар и у неё уже было двое дочерей, она случайно встретила человека, который сообщил ей о том, что Степаныч вместе со своим напарником перешли в главк и что недавно в дружеской беседе они вспоминали о ней. И Ирина решила послать поздравление с Днём Милиции прямо на главк. И как всё было здорово! Он приехал к ним в гости, познакомился с мужем и девочками. Увидел Ирину, изнурённую ночными работами.

Через несколько дней её пригласили в отдел кадров РУВД. Предложили по их направлению пройти военно-медицинскую комиссию, получить необходимые консультации.

Получив результаты, Ирина целый год ездила на лечение в клинику. Потом поступила в педагогическое училище, хотя до этого закончила подготовительные курсы в Университет, и одновременно пошла работать воспитателем. И только после всех этих событий перешла в систему МВД.

Дети подросли. Узнав от районного кадровика о её разводе с мужем, он неожиданно прислал ей массу одежды для детей. Она вспомнила, как, придя в вытрезвитель на работу, она услышала, что её вызывают в кадры. В недоумении она направилась туда, и начальник отдела с улыбкой сообщил ей, что завидует таким друзьям. И это было здорово, потому что там было всё: и пальтишки, и шапочки, и платьица, и прочие вещи; и они были не только в идеальном порядке, но и абсолютно подходили по размеру.

Алименты были мизерными, а кооперативная квартира ещё не была разменяна. И Ирина в душе была очень благодарна верности и пониманию этого человека.

Позже, продвигаясь по службе, она опять столкнулась с цинизмом, который не приняла. В результате её личное дело, подготовленное к предъявлению в главк, было якобы утеряно. И снова вторжение Николая Степановича всё поставило на свои места. Ирина вспомнила, как года два назад после телефонограммы из главка она оказалась в Особом отделе, а после допроса решила воспользоваться моментом и проникнуть в его кабинет. Но, видно, тому и быть должно: он сам вышел навстречу ей. Быстро уточнил, по какому вопросу она была вызвана. Обещал, что её больше не тронут. И сказал последние слова:

— Запомни, сила инерции — великая сила. Система наша трещит. Надо суметь пережить ещё лет пять этого безумия. И ещё: что бы ни случилось в жизни, всё очень относительно. Береги девочек, особенно старшую. Очень жалко, что рядом с ней пока нет защиты. Сегодня самая главная для порядочного человека задача — выжить. Береги себя, запомни, что я просил тебя об этом. Если что-то случится, лучше уйди из системы, друзья найдут тебе место на вольнонаёмной должности. А теперь быстро переходи на ту лестницу, по которой они просили тебя спуститься. Там ждёт тебя дежурный. Если будут уточнять, почему задержалась, скажи, что искала туалет. Ну береги себя.

«Да, — размышляла Ирина, — он жил для людей».

Жизнь набирала свои обороты, и во второй половине семидесятых, особенно на высоком посту, быть честным сотрудником в системе становилось всё сложнее и сложнее. Эта система брала жертву на живца, и при её сопротивлении и несогласии корёжить судьбы подчинённых — сжирала с жестокостью.

На следующее утро, в день похорон, выйдя из спецавтобуса, Ирина в недоумении шёпотом спросила у Алексеича:

— Да ведь это не та больница!

— Поскольку всё было выполнено вечером, в начале десятого, то ночью его перевезли в ту больницу, где в морге — свой патологоанатом, и выяснили, что причина смерти — сердечная недостаточность, — наклонясь ближе к её уху, ответил он.

После морга, также спецавтобусами, поехали в крематорий. Народу было очень много. Алексеич всё время держал Ирину то за руку, то под руку, чтобы никто не вовлёк её в откровенный разговор.

— Алексеич, а если сфотографируют и фото передадут твоей жене? — ни с того ни с сего спросила Ирина.

— Не беспокойся, мы с ней всё обсудили. Она сказала, чтобы я сделал всё, как нужно для дела, чтоб никто не пострадал.

Входя в крематорий, многие вполголоса спрашивали:

— Почему не играет оркестр?

К назначенному времени в зал не впустили. Произошла заминка. Алексеич через своих узнал, что главный выразил своё недовольство по поводу того, что покойный был одет в форму полковника внутренней службы. Но все свои были рады хотя бы этому и выражали благодарность вдове погибшего, которая смогла настоять на своём. А оркестр был запрещён руководством.

Воспользовавшись заминкой, Алексеич стал вытаскивать из вшитых внутренних карманов подушечки с орденами, медалями и знаками отличия Степаныча. Открыли зал. Перед входом всех предупредили о том, что к покойному приближаться нельзя. Необходимо встать ближе к стенам, как бы закругляя углы. Разрешили вокруг открытого гроба на указанном расстоянии совершить круг прощания. Человек от крематория, никогда не знавший покойного, произнёс речь.

Все замерли. Работники готовились опустить гроб. Но произошло неожиданное. Сначала гроб начал опускаться, потом, гремя цепями, резко выскочил на поверхность. Все встрепенулись. А работники крематория снова аккуратно, используя рычаги, начали опускать Степаныча. Но он сопротивлялся, и гроб, гремя цепями, снова выскочил на поверхность. И это было страшно! Человек, который ранее произносил речь, в этой леденящей душу тишине срывающимся голосом предложил:

— Может, кто-то что-нибудь скажет?

Но люди в этом зале были особые, очень зависимые от жестокой системы. Все молчали. Ирина не выдержала и громко, чтобы было слышно и ему, Степанычу, сказала:

— Люди! Ведь как жил, так и уходит!

И при полной тишине гроб с телом Степаныча стал послушно опускаться вниз, издавая слабый прощальный звук цепей. Алексеич сжимал руку Ирины и, наклонясь к её уху, шёпотом умолял больше ничего не говорить вслух. А её губы шептали:

— Прости нас, дорогой человек! Вон нас сколько! А никто ничего не смог сделать, чтобы вытащить тебя из этой лжепалаты! Прости!

Этими же автобусами повезли всех на квартиру — помянуть покойного. Опять множество народа. Но всё было чётко распределено. Юркие фигуры распорядителей мелькали то там, то здесь. Родственники должны быть в одной комнате, сотрудники — в другой. В прихожей какая-то женщина перехватила Ирину за руку и потянула в комнату для родственников. Здесь прямо при входе она встретилась с умоляющим взглядом пожилого крепкого человека.

— Скажи, дочка, скажи, ведь они его убрали! Он — настоящий сибиряк! Сердце у него всегда было здоровое! Они убрали моего сына. Ведь ему только исполнилось пятьдесят, — горячим торопливым шёпотом говорил отец.

— Да! Молчите! — тихо, но чётко почти на ухо ответила Ирина.

— Я так и знал! — пробираясь дальше к столу, горестно повторял отец.

Здесь же вынырнул юркий молодой человек и, как бы уступив впереди себя дорогу Ирине, обратился к ней немного раздражённо:

— Товарищ лейтенант, вам — в следующую комнату! Где ваш кавалер?

— Ирочка, Ирочка, иди сюда, я берегу тебе место, — взмахом руки Алексеич пригласил её за стол.

Когда она села рядом, он, слегка наступив ей на носок сапога, глядя себе в тарелку, сказал:

— Это хорошо, что именно ты успела ему сказать.

За столом были недолго. По просьбе Алексеича водитель подвёз их к Финляндскому вокзалу. С ними увязался ещё какой-то человек. Но Алексеич сказал, что проводит Ирину до самого дома, и тот исчез.

На самом деле он нашёл укромное место на платформе и рассказал ей о последних днях жизни Степаныча. Рассказал всё без утайки. Это сообщение убило ей окончательно. Был февраль. Но она не чувствовала холода. Он проводил её в электричку, сел рядом и предложил доехать вместе с ней хотя бы до её станции. Но она отказалась. Тогда он только наказывал ей беречь себя и детей.

Остальное она помнит плохо. Помнит только, что несколько раз выходила на каких-то платформах, но, не узнавая станции, снова входила в электричку. Потом она почувствовала, что кто-то крепко держит её за плечи и, периодически встряхивая, невольно ударяет о стенку здания, пытаясь привести её в чувство.

— Ирина Дмитриевна, очнитесь! Что с вами?

От пощёчины она на фоне фонарного освещения ясно увидела перед собой подростка, состоящего у неё на учёте. Она узнала здание станции и почувствовала, что, теряя силу, сползает по стенке. Что было дальше, как она оказалась дома в кровати, почему вокруг неё суетились врачи, она не знала. Она чувствовала страшную опоясывающую боль под лопатками. В области сердца было невероятное жжение.

Больше месяца она находилась на больничном.

При выписке врач сказала:

— Выжила — и слава Богу! Подумай, может, надо уйти из системы? Ведь у тебя дети.

— Я подумаю. Спасибо, что спасли.

Через несколько дней после выхода на работу около трёх ночи в квартиру позвонили. В глазок она увидела Алексеича, открыла дверь.

— Не включай свет, — шёпотом просил он.

Она поставила коньяк. Он опрокинул стопку, на мгновение закрыл лицо руками. Дрожь в голосе унялась.

— Меня сегодня пасли, — шёпотом говорил он, — но вместо меня под товарный состав попал человек, который сидел со мной в одном кабинете. Я уполз, потом затих, и меня не обнаружили, хотя искали. Позже я клубком выкатился на шоссейку, и меня подкинул дальнобойщик. Всё было устроено, чтоб меня убрать. Но я всё понял и подыграл им. Завтра, то есть уже через три-четыре часа, я должен оказаться у того человека, который закроет меня и переведёт на безопасное место работы здесь же, в главке. Перевод будет оформлен в первой половине дня, и им придётся оставить меня в покое. Хорошо, что твой адрес всегда был запасным. Ищут они меня совсем в другой стороне.

— Алексеич, видишь, у меня диван на кухне. Да ты на нём сидишь. Выпей ещё немножко и упади здесь. Я накрою тебя и разбужу в шесть. Позавтракаешь, поразмыслишь — и с Богом! Если встанешь и соберёшься раньше, можешь тихо уйти, только захлопни замок.

— Спасибо тебе, родной ты наш человек! Иди и ты к своим девочкам! Всё, пока! — и, притронувшись к подушке головой, он тут же отключился.

Рано утром он исчез так же внезапно, как и появился.

«Господи! Сколько же уйдёт времени на эту негласную и страшную битву! Сколько впереди жертв! Наверное, прав был Степаныч: сейчас самое главное для справедливого человека — выжить!» — размышляла Ирина.