Был город чист, как детская душа

(Осень 1957 года)

Лидия Селягина

Мудрой красавицей, по-матерински ласковой и хозяйственной, в город пришла осень 1957 года. Улицы нашего города были, как всегда в те годы, безупречно чисты.

Иринка со своим младшим братом и младшей сестрой уже приехали из пригорода, так как начинался новый учебный год. Для неё — десятый, последний.

Мать не могла оставить без присмотра за городом корову и другое хозяйство, а потому приезжала к ребятам через день. Привозила молоко, а Иринка разносила его по клиентам. Прошёл день, другой — а отца нет дома. «Где же папа? — размышляла Иринка. — Неужели он после работы уезжает за город к матери? Это на него не похоже. Ведь он всегда интересуется нашими делами».

На следующий день после школы Ирина вошла в комнату и увидела на столе большой вскрытый конверт. Подошла поближе, присела. Это был… протокол из зала суда. А на нём — фамилия отца. Внутри всё сжалось.

«Не может быть, — молотом стучало в её голове. — Не может быть… отец… Отец, который всегда подчёркивал своё честное отношение к любой работе, своё святое отношение к коммунистической партии. Отец, вернувшийся с войны после тяжёлого ранения, несмотря на паралич правой руки, простреленное лёгкое и контузию, вторую группу инвалидности, смог с помощью односельчан в деревне встать на ноги и даже работал председателем колхоза. А вернувшись в город вместе с семьёй, старался работать, работать и работать, чтобы прокормить четверых детей». А в заключении протокола Ирина прочла: «Приговор может быть обжалован в течение семи суток».

— Господи, как это невероятно. Но за что?..

В комнату без стука вошла соседка Вика, ровесница Ирины, и с порога стала рассказывать о случившемся:

— Ты не переживай, ведь дядя Митя поехал в Москву. Он считает себя невиновным, и приговор будет отменён.

— Вика, ты же знаешь, что папе тяжело было на заводе, и он перешёл работать продавцом в рыбный отдел, но и здесь быстро понял, что с такой рукой долго не протянуть. Ему предложили поторговать разливным пивом в одном из киосков на Большом проспекте Васильевского острова. И посмотри, что… Господи, как же это на него не похоже, — и Ирина глазами показала на протокол.

— А ты знаешь, Ир, он мне рассказал, что в тот день к ларьку подошла группа мужчин и, купив по кружке пива, продолжала обсуждать начатую ранее тему о том, что в жизни надо быть осторожнее, ибо в тюрьму можно попасть по наговору и сломать всю свою жизнь ни за что. А ваш отец, услышав такое мнение, вышел из ларька и твёрдым, убеждённым голосом попросил прекратить этот абсурдный разговор. Привёл в пример свой жизненный опыт и ещё добавил, что за свой честный и трудный жизненный путь он имеет массу почётных грамот и именных подарков. Но один из мужчин посоветовал ему никогда не настаивать на том, что жизнь идеальна, иначе он сам может пострадать именно ни за что. Дядя Митя ответил, что его мнение измениться не может, так как всю свою жизнь старался жить честно и верил в справедливость. А на следующий день к ларьку подошла небольшая группа людей, среди них была женщина. Они заказали по кружке пива, и дядя Митя по правилам первую налитую кружку не подал сразу, а, придвинув к себе, продолжал заполнять следующие, чтобы потом, после усадки пены, долить до нормы. Но неожиданно один из них выдернул из-под его руки одну из кружек и, сделав замер, сообщил, что он и рядом стоящие являются членами контрольно-закупочной комиссии, и сейчас он составит акт о недоливе. Дядя Митя, возмущённый несправедливостью, стал кричать, что это неправда, и так далее. Женщина прошла к нему в ларь, и здесь отец в отчаянии сунул ей в руку двадцать пять рублей, сбивчиво приговаривая о том, что если его посадят, то у него пропадут четверо детей и жена. А женщина взяла деньги, сказала ему несколько успокоительных фраз и вышла из ларька. Потом он видел и слышал, как члены комиссии ещё долго о чём-то спорили. И ты представляешь, — продолжала Вика, — по факту недолива пива он оправдан, а осуждён на два года за взятку в размере двадцати пяти рублей, но ему дана возможность обжаловать приговор за семь суток. И он, не теряя времени, сразу же поехал в Москву.

Ирина всё поняла. Получается, что родители не нашли в себе сил признаться в случившемся детям, и протокол, наверное, специально был оставлен на столе. И Ирина поняла, что совсем не зря они недавно сфотографировались всей семьёй. Значит, это на всякий случай.

— Господи, как всё не просто!

Ночью, когда младшие уже спали, в комнату настойчиво постучали. Ирина услышала мужской голос:

— Открывайте! Милиция!

Она открыла дверь. На пороге стоял участковый инспектор.

— А… Значит, спим. Где отец? — и он стремительно направился к платяному шкафу, раскрыл его, заглянул под кровать, требовал открыть балконную дверь, что-то бормоча про себя.

— Зря ищете и будите детей, ведь нам завтра в школу. А отец в Москве. Думаю, что его оправдают; ведь у него же есть дни для обжалования.

— Хорошо, я ухожу. Но как только он появится — сообщите.

— Да, наверняка он сам скажет вам об этом, — ответила Иринка.

Надо ли говорить, как неспокойно стало у неё на душе. Через несколько дней после школы Ирина зашла в магазин, и на обратном пути, уже почти около парадной, её остановила дворник их дома. У неё на руке был отцовский костюм, лицо растерянное, глаза заплаканные.

— Пойдём к тебе, — почти прошептала она, глядя в глаза Ирины. Та с тревогой в душе в знак согласия кивнула головой, и, не говоря друг другу ни слова, они поднялись на пятый этаж. Сели около длинного стола, стоявшего посередине комнаты. — Слушай, девочка, слушай, — сдавленным голосом говорила женщина. — Сегодня я видела, как на нашей остановке, почти у вашей парадной, из трамвая вышел ваш отец, но был задержан участковым, который сообщил, что сейчас же сопроводит его в отделение милиции. Отец попросил разрешения зайти домой, переодеть выходной костюм, ведь он у него единственный. Но участковый был неумолим, и я попросила разрешения поехать с ним в отделение милиции, чтобы забрать костюм, после того как ему дадут казённую одежду. Там я встретила знакомого дежурного, и тот сказал, что ты сегодня можешь привести младших, чтобы он мог проститься с ними. Ведь ответа из Москвы ещё нет, поэтому его сразу повезут в «Кресты». Давай попробуй.

Ирина кивнула головой в знак согласия:

— Да, я сейчас же пойду за ними в школу. Ведь они учатся во вторую смену. Спасибо вам большое, спасибо.

— Да что там. Хоть бы всё обошлось, да ответ из Москвы скорее бы пришёл. Терпенья тебе. В магазин-то сходила? Дров принесла? Ну вот и ладно. Бери ребятишек и веди их в отделение, пока ещё можно.

На улице они расстались. Сердобольная женщина украдкой сотворила крестные знамения вслед уходящей девушке.

Иринка взяла из школы брата и сестру, и они пошли на встречу с отцом. Дети чувствовали что-то необычное и шли молча.

Когда в дежурной части отделения милиции они увидели отца за барьером, бросились к нему, но их не пустили. Иринка собрала в себе последние силы и на удивление спокойным голосом уговорила расплакавшихся детей помахать папе рукой, сказать ему: до свидания, — и что они его ждут через несколько дней.

Придя домой, она накормила детей, истопила печь, проконтролировала выполнение домашних заданий и, напоив на ночь тёплым молоком, уложила спать. А потом уж и сама села заниматься.

В школе на большой перемене одна из девочек сказала, что Ирину внизу, в фойе, ждёт мать. Иринка быстро сбежала вниз, и они почти спрятались под лестницей, чтобы не привлекать внимание учеников.

— Как это было? — тихо спросила мать.

Иринка рассказывала и просила её не волноваться. Говорила, что отец обязательно вернётся через несколько дней. Мать плакала тихо, горько и безутешно. Иринка утешала её, как умела, но звонок на урок заставил мать взять себя в руки.

— Иди, иди на урок, а я пойду домой, — сказала она дочери.

В классе все заняли места, начался урок истории. Неожиданно нервы у Иринки сдали, и она, уронив голову на парту, горько разрыдалась.

Анна Константиновна спросила у ребят, знают ли они, что за беда случилась у Иринки, но все смущённо молчали. Учительница разрешила Люсе Яковлевой выйти вместе с Ирой, чтобы помочь ей успокоится.

Когда девушки вернулись, Анна Константиновна заканчивала свою мысль об огромном значении дружбы на всю жизнь.

А отец… Отец вернулся домой после семнадцати дней заключения. Семнадцать дней тюрьмы сделали его седым и больным. Его не исключили из партии. Но он сменил прежнюю работу на более лёгкий и менее оплачиваемый труд.