Бог дал — Бог взял

(1950 год)

Лидия Селягина

Стоял необычно холодный дождливый июнь. Рваные облака блуждали по небу, как будто потерялись и сбились с пути. А у ограды из частокола буйно и отчаянно цвела черёмуха.

Нас, четверых детей, родители вывезли в пригород, где на недавно полученном земельном участке была построена времянка — сарайчик, разделённый пополам. В одной половине была корова Рыжонка и чуть правее — родительская кровать, сооружённая из чурбанов, деревянного настила и сенного матраца. А в другой половине — мы, дети. Наши матрасики были на полу, и мы тяжело заболели. Не было сил ходить, а видели всё, как сквозь туман.

Лёжа на матрацах, сквозь высокое окно можно было видеть небо. И только по нему, то хмурому, то ясному, да по качающимся ветвям высоких деревьев можно было определить погоду. Вот уже несколько дней нам было плохо, а на небе то собирались чёрные тучи и проливались косым дождём на землю, то мчались разорванные облака, подгоняемые ветром. От этого в нашем домике было сумрачно и грустно.

В этот день нам уже ни о чём не хотелось говорить, а брату было совсем плохо. Наша мать была уверена, что при таких обстоятельствах нельзя давать пищу, а голодная диета должна победить болезнь. Но силы наши были уже на исходе.

Вдруг за дверью мы услышали громкие женские голоса. Один из них — мамин, кричащий:

— Нет, не пущу! Бог дал — Бог взял.

Другой — красивый, грудной, спокойный и настойчивый — как бы объяснял:

— Послушай, мы — соседи — уже несколько дней не видели твоих детей. Где они? — И дверь немного подалась, но потом с силой захлопнулась.

— Нет! Не пущу! Бог дал — Бог взял! — громко, со слезами в голосе, твердит мать.

— Послушай! Ты без конца стираешь постельное и детское нижнее бельё. В день по несколько раз, — и после паузы продолжает: — Что ты скрываешь?! А если у них дизентерия?

— Не пущу! — кричит мать. Соседка не отступает:

— Да пойми ты, получается, что Бог прислал меня спасти их! Впусти меня! — твёрдо убеждал женский голос.

Мать наконец сдалась, и дверь резко открылась. На пороге появилась незнакомая женщина. Она подошла к нам ближе. Широкоскулое лицо, небольшие чёрные искрящиеся глаза, чёрные прямые волосы на прямой пробор, уложенные сзади в косу. Среднего роста, широкоплечая. У неё была хорошая добрая улыбка, от которой стало тепло и спокойно.

За ней вошла наша мать. Она остановилась около двери, опустив голову, как будто что-то рассматривала на полу. Женщина, увидев нас, беспомощно лежащих на своих матрасиках, попыталась подбодрить:

— Ничего, ничего, скоро всё обойдётся. А ты, — обратилась она к матери, — быстро бери хороший нож и беги к черёмухе. Нарежь коры. Сейчас мы быстро заварим её, и я сама первый раз дам им по столовой ложке отвара, а после этого кушать можно почти всё, конечно, ни жареного, ни жирного, ни острого, только кушать сначала надо по чуть-чуть. И ты сама будешь их поить. Не убивайся, Бог милостив. Он пожалел и тебя, и ребятишек.

Отвар приготовили на примусе. Женщина терпеливо переливала его из миски в миску, пока не остудила настолько, чтоб не обжечь нас.

Ох какой он был горький, этот отвар! Но мы, дети, уже ощутившие приближение своей гибели и поверившие в возможное спасение, покорно глотали только что приготовленное лекарство. Эту ночь мы уже спали. А на следующий день нам стало значительно лучше. Растерявшаяся было мать тоже поверила в наше выздоровление и очень добросовестно выполняла советы нашей спасительницы. Почти одновременно, к нашему удивлению и радости, выздоравливала погода. Небо освободилось от тёмных нависших дождевых облаков, и ласковый нежный ветер принёс нам на своих крыльях тепло и благодать.

В это лето мы часто собирались у черёмухи и играли в свои незатейливые игры. Это дерево стало для нас священным. Ягоды черёмухи мы собирали и сушили на зиму или жевали их свежими, набивая оскомину. Сок красил нам рот, зубы и губы.

— А ты знаешь, — сидя под деревом, сказала мне однажды старшая сестрёнка, — почему тогда была такая погода? Я думаю, что небу было жалко нас до слёз, и оно кричало ветром и плакало дождём.