Мурка, Гоша, Черныш и Последыш

(1982 год)

Лидия Селягина

Наличие в доме, особенно в деревянном, животных всегда благоприятно влияет на душу — не только детскую, но и взрослую. Общение с ними делает нас, взрослых, более мягкими и справедливыми к окружающим.

В ту пору наша семья, то есть мы с мужем, две старшие дочери, двухгодовалый сынишка и белая кошка Мурка, из однокомнатной, миниатюрной квартиры временно переехала в деревянный дом до подхода очереди и стала занимать весь первый этаж большого двухэтажного деревянного дома на берегу Финского залива. Мурка упивалась простором вокруг дома и неожиданно превратилась в нашего защитника и телохранителя, всегда преданно сопровождающего любого из нас.

Обычно Мурка открыто сопровождала меня до разрешённого мною места. Здесь я всегда ласково напоминала ей о запрете, и она послушно и медленно направлялась к дому. Но когда я выходила из магазина или из детского садика, она всегда оказывалась рядом и бежала мне навстречу, чтоб потереться о мою ногу и помурлыкать, а потом вместе мы дружно шагали к дому.

А вот дома она знала своё место для отдыха в одной из комнат и место на кухне для питания, была самостоятельной, никогда не надоедала, есть просила вежливо и молча.

Если к нашему дому приближалась любая собака — с хозяином или без, большая или маленькая — она мгновенно выбирала позицию для нападения. Либо взлетала на берёзу и коршуном падала на противника, либо взвивалась на забор и прыгала с него, либо взмывала из высокой травы на спину очередной бедняги, парализуя жертву отчаянным воплем. Собака, в свою очередь, с визгом от страха и боли неслась с белой наездницей до соседнего дома. Там наша Мурка на полном ходу спрыгивала в канаву, которая служила для неё посадочной площадкой. А пес летел на всех парусах дальше. Хозяин обычно мчался за псом, от неожиданности забыв его кличку.

Однажды летом в дом постучали две женщины, отдыхающие в санатории «Сестрорецкий курорт». Они принесли крошечного чёрного как ночь котёночка, которого кто-то не смог утопить в канаве, а он настойчиво карабкался и отчаянно кричал. Малыш был весь в коросте и выглядел безнадёжным.

Женщины умоляли меня подержать его дней десять, у них заканчивается срок пребывания в санатории, а потом они заберут его с собой. Но спасительницы не появились в назначенный срок, и он остался у нас навсегда.

Мурка в это время ждала котят, и я думала, что она примет котёночка в свою семью. Да не тут-то было. Когда я представила ей малыша, она грозно зашипела, подняла лапу и дерзко, как человек, заглянула в мои глаза. И мне пришлось вскармливать его из пипетки.

Дней через десять муж неожиданно привёз попугая Гошу вместе с большой клеткой. В первый же вечер мы открыли клетку, и ночью Гоша спал, зацепившись лапками за люстру, вниз головой — так ему было удобнее.

Как только котёнок, свернувшись калачиком, засыпал на кресле, Гоша мгновенно подлетал к нему и выклёвывал корочки, которыми был покрыт малыш. Он делал это так нежно, что Черныш, как мы его назвали, ни разу не проснулся. Потом Гоша снова возвращался в свою открытую клетку.

Вскоре малыш превратился в красивого шустрого котёнка с чёрной блестящей шерстью. Как только Черныш просыпался, Гоша подлетал к нему, и они забавно играли, бегая по полу друг за другом.

Наигравшись, каждый из них отправлялся на свое место: кто — поклевать, а кто — полизать свой вкуснячок. Гоша питался в клетке, которую мы не закрывали, а Черныш — из своей мисочки на полу в уголочке комнаты. Иногда Гоша прилетал к Чернышу угоститься мелко нарубленным яичком, и котёнок уважительно уступал ему свою порцию.

Когда Гоша отдыхал, Черныш прыгал мне на плечо и вместе со мной передвигался по дому. А став постарше, выбрал себе для сна другое местечко — в маленькой прихожей на шляпной полке. Так что в холодную погоду вместо чёрной шапки можно было нечаянно взять Черныша, отчего он издавал та-ко-ой возмущённый вопль, что все начинали смеяться.

Сюда же немедленно прилетал Гоша и, приземлившись на шляпную полку около возмущённого Черныша, начинал сочувственно цокать, склоняя голову то вправо, то влево. Всё заканчивалось общим перемирием.

Мурка не принимала участия в этих разборках. Но если мы здорово расшумимся, то она, как самая взрослая, степенно выходила из своей комнаты и спокойно, демонстративно шла мимо нас на кухню. Заправившись молочком или ещё чем-то более интересным, она так же степенно и независимо возвращалась обратно, всем своим видом показывая, что мы мешаем ей отдыхать.

В комнате Гоши и Черныша висела люстра-каскад из оргстекла. Когда они оставались в комнате одни, Гоша забавлял своего друга тем, что все ярусы люстры подетально сбрасывал на пол. Мне каждый раз приходилось снова и снова собирать её. Он так наловчился своим клювом приподнимать и вытаскивать каждый стебелёк люстры, аккуратно роняя его на пол. Черныш немедленно подбегал к сброшенной стеклянной палочке и, радостно подмурлыкивая, поддавал её лапой, как вратарь, загоняя её в какой-нибудь угол комнаты, ожидая следующей детали.

Слава Богу, люстра была не хрустальная.

Однажды в жаркий летний день, придя домой, мы не обнаружили нашего весёлого, умного Гошу. Видимо, он улетел через открытую ветром форточку, оставив нам на память о себе два ярких пёрышка. В этот день у нашей Мурки родился только один серенький котёночек. Больше малышей у неё не было никогда.

Подрастая, новенький котёнок постепенно сдружился с Чернышом. Когда мама-Мурка отсутствовала, они были не-разлей-вода. Черныш научил его забираться на своё личное кресло. Иногда они засыпали там вдвоём. Если младший начинал падать, старший отодвигал спящего малыша от края к спинке кресла или поддерживал его лапой.

Черныш подрос и стал ходить на улицу не только ради туалета, но и на охоту — не на мышей, а на лягушек. Рано утром или поздно вечером, по росе, он сторожил их в саду. Он в прыжке прижимал лягушку лапой, пока та не запищит. И сразу же отпускал её, живую и невредимую, а сам присматривал следующую. Второй его страстью были насекомые. Он ловил их, встав на задние лапы, а передними хлопал, как в ладоши, пытаясь поймать комарика, а то и бабочку, которые, в отличие от лягушат, навсегда пропадали в его лапах или желудке.

Когда наступила осень, котята дружно играли разноцветными шуршащими листочками во дворе. Но случилось неожиданное. Доверчивый и домашний Черныш, видимо, чем-то отравился или… Трудно рассуждать об этом «или».

Вечером того дня я видела в кухонное окно, как он один играл около дома на шуршащем осеннем ковре. Оглянувшись на мой голос, продолжал гоняться за осенними листьями, движущимися от лёгкого дуновения ещё тёплого ветра. Выйдя на улицу где-то через час, я обнаружила его около входной двери уже бездыханным, без всяких признаков жизни. «Се ля ви», — говорят французы.

Заводя животных в своём доме, мы обычно радуемся этому вместе с детьми, не задумываясь о неизбежном скором печальном расставании.