Отец

(Конец лета 1944 года)

Лидия Селягина

1944 год. Война — на закате. Жаркий летний день. В деревне — страдная пора. Все взрослые — на покосе.

У председателя колхоза (моего отца) посреди избы, в люльке, закреплённой под потолком, плачет полуторамесячный сынок. Бабы, проходившие мимо избы, заслышав крик младенца, из самых добрых побуждений, встретив в поле самого председателя, гарцующего на коне, кричат ему: «Сы-ы-нок орё-о-т!»

Несмотря на тяжелейшее ранение, полученное на Невском пятачке, — плетью висевшую правую руку и простреленное лёгкое — он всё же приведён более или менее в порядок деревенскими знахарками, своей матерью и женой, и теперь может уверенно держаться в седле. Высокий, стройный, сероглазый. Эгоистичен и горяч, но отходчив и легко забывает про обиды. Он обожает сына.

Жена тоже в поле, и трое детей, то есть мы, как и все деревенские дети, остались одни. Старшей сестрёнке (ей недавно исполнилось семь лет) было поручено качать люльку с братцем. Безоблачное небо обещало жаркий день, и деревенские девчонки зазвали её по ягоды. Недалеко от нашего дома уже начинался малинник. Следить за братцем она оставила меня.

Хоть мне и было почти четыре года, но после ленинградской блокады мои ноги ещё не очень уверенно держали моё тело. Я маловата ростом и, чтобы дотянуться до люльки с плачущим братцем, мне надо было на широкую лавку поставить ещё лавочку.

Как раз в тот момент, когда я забиралась с большой лавки на маленькую, повернувшись спиной к двери, в избу влетел разгневанный отец. Он был в кирзовых сапогах и с кнутом. Я сразу почувствовала всё это на своём теле: он мгновенно схватил меня, молча бросил на пол и стал хлестать кнутом и бить ногами, обутыми в кирзовые сапоги. Я это помню и сейчас. И помню, наверное, своё первое открытие в жизни, что только первые удары были самыми страшными, раздирающими всё тело. В момент угасания сознания я успела отметить, что, ударяясь о следующие препятствия, я уже не чувствовала боли. Наверное, Бог спас меня — я отключилась.

Видимо, на мои страшные крики прибежали деревенские дети. На время придя в сознание, я услышала слова отца, обращённые к старшей сестре:

— Давай оттащим её в чулан.

— Зачем? — спросила та сдавленным голосом.

— Там никто не увидит.

На третий день женщины привели меня в чувство. Я ощущала, как с глаз моих снимали повязку. Казалось, что всё окутано каким-то туманом. Я лежала в углу избы на широкой лавке и на очень мягкой подстилке. Изба была полна женщин в чёрных платках, всё гудело от их криков. А около меня на краешке сидела плачущая мать, умоляющая меня об одном: чтобы я просила этих людей не выгонять отца из деревни.

И я прошу у них прощения за моего папу…

Я запомнила: когда все ушли, папа сидел на лавке у стола, лицо его было закрыто руками, а плечи вздрагивали. А мама так и осталась сидеть около меня, и из глаз её тоже текли слёзы.