Вера Григорьевна

(1956 год)

Лидия Селягина

В послевоенную пору мы, как и основное население страны, жили в коммунальной квартире. Сначала мы жили на 6-й линии Васильевского острова в таких квартирах, что количество комнат нам было не сосчитать, наша комната — метров 15 квадратных. Туалет был один на всю квартиру. А вот уже с лета 1948 года мы переехали на остров Голодай, в двухкомнатную квартиру на проспекте КИМа, в которой площадь каждой комнаты составляла уже 25 квадратных метров, и ещё к нашей комнате была пристроена продолговатая кладовка с двумя огромными итальянскими окнами друг напротив друга: одно выходило на балкон, который протянулся по всему пятому этажу, второе — на лестничную клетку. Вот такие широченные лестничные марши были в старых домах.

А во второй комнате жили тётя Вера (Вера Григорьевна) и её племянница Вика, старше моей сестры на один год. Её родители погибли во время войны, и тётя Вера стала её опекуном.

Она работала старшей кассиршей в магазине, который находился около нашего дома. В магазине все её хвалили, и дома у них было всё неплохо, с питанием было всё нормально. У них было фортепиано, Вика занималась музыкой, и в обычной школе она училась хорошо.

В городе мы жили только в учебное время, а в каникулярное — в Белоострове, сначала во времянке, а уж потом и в новом доме. В 1947 году нашему отцу как участнику Великой Отечественной войны, получившему тяжёлое ранение, и как отцу четверых детей был выдан участок земли с предоставлением ссуды на постройку дома в Белоострове.

Когда мы приезжали после летних каникул из Белоострова, а Вика — из пионерского лагеря, то снова всё было хорошо. К тёте Вере часто приезжал её друг, всё было спокойно.

В ту пору мы были ещё невелики, и потому трудно сказать, что же случилось у тёти Веры. Взрослые втайне от нас говорили, что на работе у неё произошла какая-то неприятность, и друг её стал появляться редко, а потом и совсем перестал к ним ездить. И оказалось, что наша тётя Вера стала сильно выпивать. Свою смену (неделю) отработает нормально, а следующую неделю — гуляет. И к ней стали приходить разные мужчины. Вика часто задерживалась у подружки, которая жила со своей мамой тоже по нашей лестнице, только на третьем этаже, а мы жили на пятом.

Да, тётя Вера начала выпивать, и это было страшно ещё и потому, что наши родители зимой жили в Белоострове, так как там оставалось хозяйство — и корова, и поросёнок, и куры.

Время в стране было голодное, а у тёти Веры всегда была еда, потому, наверное, и мужчины были у неё часто, так как к еде всегда находилась выпивка.

Наша высокая комнатная дверь в коридор, состоящая из небольших стеклянных перегородочек, стала превращаться в расстрелянную амбразуру. Все перегородочки, до которых только смогла дотянуться тётя Вера, были разбиты, и мы — дети — затыкали их старыми одеялками и маленькими подушечками.

Но когда у тёти Веры начиналась какая-то агрессия, то Вика забегала к нам, а я, впустив её, закрывала дверь комнаты на задвижку и выпускала её через замечательную кладовку на балкон нашего пятого этажа. А там, перебравшись через верх металлической перегородки, она могла постучать в любое окно, в любое время года и суток, и её впускали в квартиру, чтобы выпустить на лестницу, и она смогла бы убежать к своей подружке и её маме, чтобы выспаться и на следующий день прибыть в школу.

И вот в очередной раз, в двенадцатом часу ночи, Вика вкрадчиво постучала к нам в дверь, я быстро открыла и, сразу закрыв дверь на задвижку, молча побежала с Викой к спасительной кладовке. Открыла ей дверь в кладовку, открыла большое итальянское окно, выпустила её на балкон и, сказав ей «Будь осторожной!», закрыла его и дверь в кладовку. Я чувствовала, что тётя Вера скоро начнёт ломиться в нашу дверь и, возможно, напугает уже уснувших младших детей.

Так всё и было. Она стояла передо мной босиком, в ночной рубашке и с длинным кухонным ножом. Глаза её словно пытались выскочить из орбит, короткие волосы на голове были взъерошены. Она оттолкнула меня и с надрывным воплем «Где она?! Где она?!» бросилась к кладовке. Я открыла ей эту дверь, показала ей изнутри закрытое окно. А она, повторяя свой вопрос, бросилась под кровать искать Вику.

В этот момент, с ножом и в задравшейся рубашке, она была страшной… А я, стараясь быть спокойной и уверенной и глядеть ей в глаза, говорила: «Видите, здесь её не было. Может, она выбежала на лестницу? Она у кого-нибудь отдыхает. Она же придёт. Тётя Верочка, отдохните и Вы».

Она вылезла из-под последней кровати, заглянула в платяной шкаф и выбежала из комнаты, а я моментально закрыла за ней дверь на защёлку.

В таком виде она выскочила на лестницу и стала звонить по всем квартирам с истошным воплем «Где она?!»

Эта неизгладимая картина, наверное, и стала последней каплей терпения соседей. Буквально в ту же ночь её увезли сотрудники милиции, соседи отдали им заявление на её выселение, подписанное, несмотря на время суток, всеми жильцами лестницы.

И ещё соседи от лица их самих написали просьбу в отдел опеки — доверить маме её подружки, тёте Гале, опекунство над Викой, тоже подписавшись всей лестницей, так как женщина во время тёти-Вериных запоев берегла Вику, а её дочка училась с Викой в одном классе. И тётя Галя написала заявление на опекунство.

На следующий день к нам в квартиру прибыла большая комиссия и от опеки, и от милиции. А также пришли и соседи. До решения суда тётю Веру не выпустили, а после решения, выписав её из квартиры, направили за 101-й километр от города.

Вика успешно закончила 10 классов и Лесотехническую Академию, вышла замуж за профессора, родила ему двух детей — девочку и мальчика. Дети тоже выучились, создали свои семьи и сейчас живут в других странах. И слава Богу, что они живы и сейчас.

Вера Григорьевна приезжала к нам через несколько лет после высылки. Она плакала, просила прощения у нас — и у тех, кто был дома, и у тех, кого не было, а особенно умоляла передать эту просьбу Вике. А Вика в то время была в строительном комсомольском отряде от Лесотехнической академии. Тётя Вера благодарила меня за то, что я стала с ней разговаривать, за то, что я рассказала о Викиной судьбе.

Сама Вера Григорьевна внешне выглядела просто замечательно, на лице не было никаких следов пьянства. Она так была потрясена быстрым и резким решением суда, расставанием с Викой и новыми условиями жизни среди незнакомых людей, что сразу же сломала в себе алкогольную зависимость, переболела своё состояние. Она поселилась в деревянном доме и приступила к работе в качестве продавца, так как позволяло образование. Ей несколько раз предлагали стать заведующей магазина, но она категорически отказывалась. Однажды её навестили дальние родственники, они порадовались за её положение дел и посоветовали навестить Вику и нас, убеждая, что после этой поездки ей самой станет легче.

Она так и сделала. И я тоже была за неё рада и, чтоб со своей стороны подбодрить её, сказала ей, что она сильная женщина, что в смутное время одиночества она упала — и всё-таки встала.