Не принеси в жертву дитя своё

(1952 год)

Лидия Селягина

В нашей семье четверо детей. Старшая уже учится в шестом классе, я — в четвёртом. Каждый следующий ребенок младше на три года. Отец работает на заводе, а мать управляется с нами, коровой и большой голландской печкой. А живём мы на пятом этаже, занимаем одну комнату площадью двадцать пять квадратных метров в двухкомнатной коммунальной квартире без парового отопления.

Когда отца нет дома, к нам часто приходит какая-то пожилая женщина. Она постоянно, особенно когда мы сидим за столом, говорит нашей матери о нас много скверного. Заставляет мать выключать радио. Требует, чтобы перед едой все мы одновременно вставали и крестились. Если кто-то этого не исполнял, то по такому упрямцу непременно прогуливался ремень, а алюминиевая миска с едой убиралась.

Вид этой женщины был мрачен, она не бывала спокойной. И было похоже, что мать боится её и слушается, как маленькая.

Это было в апреле 1952 года перед днём рождения В. И. Ленина. Перед таким днём в школе всегда идёт активный приём ребят в пионеры. Однажды вечером к нам пришла старшая пионервожатая Алла Борисовна. Она сказала нашей матери, что в шестом классе только две девочки — не пионеры: это наша Валя, которая очень хорошо занимается, и ещё одна, слабенькая по здоровью и успеваемости. Не против ли наша мама, чтобы завтра Валю приняли в пионеры?

В душе наша мама была очень против — по религиозным убеждениям и убеждениям часто приходящей к нам женщины. Но она боялась сказать об этом откровенно, так как наш отец был коммунистом и офицером запаса. И мать стала рассказывать о том, что живём мы очень бедно, и у неё нет сейчас денег, чтобы купить ленточки, воротничок и пионерскую форму с галстуком. На что Алла Борисовна ответила, что она купила для нашей Вали всё, что нужно. А она пришла к нам для того, чтобы заручиться родительским согласием.

На следующий день наша Валя с хорошим блеском в глазах пошла в школу. Ей было очень хорошо оттого, что в школе так тепло, по-родственному отнеслись к ней. А в пионеры ей хотелось потому, что класс разделился на звенья, задумывались интересные дела, от этого в классе было дружно и весело.

Я никак не могу вспомнить, куда же мать пристроила младшую сестрёнку и брата. Перед тем как Вале прийти из школы, в квартире оставались только я и мать. Не было и соседей.

В квартиру позвонили, мать быстро пошла открывать дверь, а я, ожидая Валю, выглянула из комнаты. На пороге стояла сестрёнка. Лицо её сияло, ямочка в уголке губ делала её ещё более озорной. Она была такая нарядная, какой ей ещё не приходилось бывать. Её тонкие косички, уложенные сзади корзиночкой, с боков были украшены красивыми красными бантами. На ней была пионерская форма, красный галстук и пионерский значок. Она вся светилась от радости, которую испытывала сейчас. Но… всё это счастье длилось одно мгновенье.

Неожиданно для нас обеих мать схватила её за эту корзиночку очень аккуратно уложенных волос и волоком потащила к образам в передний левый угол нашей комнаты. Она била её лбом об стенку и кричала: «А-а-а, отдала душу дьяволу… А-а-а…» Валя кричала от боли, а я — от страха. Никто не смог бы прийти к нам на помощь, даже если бы захотел, так как дверь квартиры была закрыта на большой тяжёлый крюк. А толстостенные старинные дома были непроницаемы для соседской беды и радости. Я так кричала и хватала мать за что попало, что она вдруг отстала от сестрёнки и сказала мне неожиданно ровным голосом:

— Сбегай в магазин, купи колбасы, — и дала деньги. Я машинально выскочила из квартиры и побежала с пятого этажа. Магазин был напротив нашего дома. И вдруг в моей голове пронеслась мысль: «Ведь колбасу мы никогда не покупали. Значит, это для того, чтобы продолжать избивать сестрёнку без моего присутствия».

Я до сих пор не могу объяснить себе, почему я не сказала об этом продавцам, ведь они хорошо знали нашу семью, и кто-нибудь обязательно бросился бы на помощь. И я со страшной скоростью летела обратно в квартиру с этой злополучной колбасой. Влетев в комнату, я увидела Валю, лежащую поперёк нашего длинного стола, стоявшего посреди комнаты, а мать наносила ей удары шваброй.

Я страшно закричала. Мать оглянулась, а Валя соскочила со стола и побежала. Но мать успела её догнать и нанести удар по голове шваброй, из которой торчал гвоздь. Брызнула кровь… Оказывается, именно этого добивалась наша мать — жертвоприношения кровью. После этого она отбросила швабру, а сама метнулась к иконам и стала просить прощения за Валин грех.

Мы с Валей сидели на полу и горько плакали. Я — от беспомощности, а она — от боли, от непонимания всего происходящего. Из раны на голове текла кровь. А мать пошла на кухню, вымыла своё лицо холодной водой и как ни в чём не бывало принесла бинты, йод, ножницы. Подошла к Валентине и по-деловому — без внешнего чувства сострадания, а именно строго по-деловому — выстригла волосы, обработала, перевязала рану и ушла на кухню.

Я молча приготовила нашу с Валей кровать, и мы легли. Мне было страшно, а Валя, наверное, уже не понимала, что с ней. Я обняла её, чтобы ей хоть немного стало легче. Поздно вечером, почти ночью, после работы пришёл отец. Я, конечно, не спала. Увидев забинтованную Валину голову, он спросил у матери, что с ней, на что та ответила, что сестрёнка неудачно упала. Отец удивился, почему мать не обратилась к врачу, а та успокоила его, что всё уже позади.

На следующий день, в воскресенье, когда отца не было дома, к нам снова пришла эта пожилая женщина с безжалостным взглядом. Но мать, открыв дверь и увидев её на пороге, приказала ей уйти. И она у нас больше никогда не появлялась. А наша Валя с той поры превратилась в очень нервного, а позднее и совсем больного человека.

А я в ту пору в своём первом дневнике дала себе клятву, что если во взрослой жизни у меня будут дети, то я никогда не подниму на них руку в такой злобе. Никогда! И я это выполнила.