Спаси Бог

Тамара Гусарова-Матвеева

Утро сырое, тёплое, мглистое. Сегодня я на новой работе временно подменяю одну из сотрудниц поликлиники. В четырёх стенах раздевалки я словно оказалась невольницей. Полуподвальное помещение, в окошке под потолком плыли реденькие рваные тучи, и ветка берёзы с пожелтевшими листочками раскачивалась и дрожала на ветру.

Мысль побыть на людях, пообщаться с ними, успокаивала. Вот медленно начали стекаться посетители, они раздевались, получали номерки, и я услышала первые «спасибо». Затем они торопливо расходились по кабинетам. Кто-то желал мне доброго утра, а кто-то ещё «не проснулся». Приветливость их исходила от воспитания, настроения, самочувствия. Люди приносили с собой хруст осеннего воздуха. Прохладная, с улицы, одежда занимала места на кронштейнах. Пальто, плащи, куртки перелетали через барьер прямо мне в руки, я ловила их, и «спасибо», «спасибо», «спасибо».

Через несколько дней появились первые простуженные. Женщина, передавая пальто, вдруг закашляла, другая неожиданно расчихалась, и не в платок, а в про-стран-ство!.. И мне пришлось, как подобает в этих случаях, пожелать ей здоровья, с выражением на лице, как после разжёванной горькой таблетки… А вот и я следом за ней чихнула… Отопление ещё не подключили, к тому же осень — время простудных заболеваний.

А ещё одна из посетительниц ежедневно приходила на процедуры: она положит номерок в сумочку — покашляет, расчешется, повертится перед зеркалом, опять покашляет. Терпеливо отсчитывая про себя: 23, 24, 25… — я, сдерживаясь, следовала правилу: не ссориться и не конфликтовать. Есть же и туберкулёзный кашель… Они приходят и уходят, а мне смену отработать надо.

Кварцевание не проводится, проветривание — тоже: и без него промозгло. Стоит лишь присесть на несколько минут, как сразу чувствуется озноб в теле. Поликлиника, больные… Подумывая о защите, помолилась Деве Марии.

На второй день безостановочно, как шёлковая нить из кокона, тянулись больные в раздевалку. Сдающая и принимающая стороны разделены высоким барьером — деревянной перегородкой. Хлоп! — и пальто перелетает через неё мне в руки: «спасибо». Хлоп — оно возвращается назад: «спасибо». Хлоп да хлоп, хлопок за хлопком — лёгкая пыль поднималась в воздухе. В ясный солнечный день виден был вихрь светящихся пляшущих пылинок! Кому придёт на ум выколачивать одежду на улице? А цены в химчистке стали недоступными. Чем дышу-то! Разденутся, а ты сглатывай пыль с их одежды!

Непоседливая работа. Люблю тишину, одиночество, а здесь ни того ни другого. Изо дня в день приходилось смотреть на божьих одуванчиков, шаркающих, хрипящих, сопящих, не дающих ногам покоя. Вот они по полдня просиживают у кабинетов. Порою становится их жаль, желающих во что бы то ни стало выжить в это трудное для восьмидесяти процентов населения время. Но кому-то не сможет помочь ни один врач: сами люди заработали себе болезни — за ложь, зависть, невыполненные обещания, злобу, преступления.

Когда все текущие дни похожи один на другой, от этой похожести черствеет сердце, угасает радость в глазах. Через неделю не столь учтиво и не по первому зову срывалась с места. Щёлк-щёлк — расстёгивая кнопки, вж-жи-иг — взвизгивала молния, хлоп — одежда перелетала через барьер. «Спасибо», и люди спешили к специалистам. В основном народ был хмурым, молчаливым, обеспокоенным. В лицах что-то жёсткое, напряжённое, затравленное. Губы у них плотно сжаты, они словно погрузились в себя, они «бодались» глазами.

Иногда относительную тишину прерывал возглас: «Ой, вешалку забыла пришить. Повесьте как-нибудь!» — Как-нибудь «за шиворот» и вешала. — «Разрешите вас побеспокоить!» — порою обратится ко мне вежливый мужчина. Есть же улыбчивые, беззлобные лица! Приятные с первого взгляда. Их одежду я вешала рядом с собой. Она такая же светлая и добрая, как сами хозяева. (По способности одежды накапливать информацию — есть одежда добрая, злая, больная…)

Обслуживая людей, охотно шла им навстречу. Но однажды, мечтательно посматривая на окно, за которым моросил ленивый, зарядивший на весь день дождь, один из молодых людей с кашлем и насморком приблизился ко мне и этим вынудил меня уйти «в засаду». Находясь за перегородкой из одежды, я не была готова прислуживать сиюминутно. Теперь они, примчавшиеся в раздевалку, в недоумении застывая на месте, разочарованно вопрошали: «Что, нет никого, что ли?!..»

Немного выждав, с достоинством появлялась я… и они довольствовались тем, что их не заставили долго ждать. Моему «достоинству» цена сто тысяч1. Курильщица давно бы не стала церемониться с ними — ушла бы на перекур… Знали бы они, как «тянуться» по одному, нет чтобы партиями заходить: у меня появилось бы время дух перевести. К слову будет упомянуть, что курильщица не стала бы за такие деньги работать — на курево не хватило бы.

Минуточку! Сегодня у меня с собою игла и все портновские причиндалы. Ещё дома, прострочив полоску из ткани, я ножницами разрезала её на части так, что получилось несколько вешалок. Какой-нибудь бедной старушке, у которой глаза плохо видят, её пришить для меня не составит труда. Но на всякое действие есть противодействие: сегодня, как назло, ко мне поступает вся одежда аккуратная: ага, испугались!..

Всё же непривычно людям не видеть обслуживающего персонала… И они при входе в раздевалку вслух спрашивают себя: «Что, самообслуживание, что ли?..»

За перегородкой по слуху можно различать: скрип обуви, кашель, тихий разговор, шелест движений. Раздевалка словно дышит. Вот слышу, как ставят что-то тяжёлое на пол, и вот шаги уже у перегородки, разделяющей нас, тут я появлялась из своего укрытия…

«А я думала, никого нет…» — произносит девушка. Я застенчива и не пытаюсь поддерживать разговоры. Вешаю её куртку, выдаю номерок — «спасибо»! А может и следовало бы когда-нибудь ответить, к примеру, так: «Скоро за такие деньги здесь никто работать не будет…» — или же начать их шокировать: скоро раздевалка будет платная, нагоняя страх на и так напуганных ценами людей… Серый город, и люди в нём в серой ауре страха.

Вот, слышу, женщина раздевается, шмыгая носом. Я взглянула: она сильно сочащийся, хлюпающий нос то и дело окунала в платок. За перегородкой я быстро очистила зубок чеснока и, спасительно вдохнув фитонциды, натёрла им лацканы белого халата, в котором работа (провела местную дезинфекцию). За выходные еле выходилась — насморк немного поутих, а тут снова атакуют больные. Прихожу на работу здоровая — ухожу больная. Хорошо, если бы находиться от них за пластмассовой стеной, а ещё лучше выходить к ним в противогазе…

Целый-то день бегут, учащённо дышат, нагнетая обстановку. Как бы там ни было, но мне надоело быть тихой птицей без когтей. Мне стало скучно, однообразно, и я нашла для себя удовольствие в том, чтобы ставить их в затруднительное положение. Это мой скрытый бунт.

Вторая неделя пошла, как я здесь осваиваюсь. Сознание моё прояснилось: их много, а я одна. Пора нападать, иначе они подомнут. Вновь сдают одежду без вешалок. Одной девушке предложила, осмелев:

— Не желаете ли, мастер пришьёт вешалку?

— А сколько ваши услуги стоят?

— Пятьсот, — и я показала ей образец — чёрную полоску ткани.

— Нет… — пошла она на попятную. — Я лучше дома сама пришью красненькую (куртка у неё комбинированная, чёрная с красным). Моя настойчивость равнялась бы унижению, и я отступилась.

— Ай! Вешалка оторвалась! — вскрикнула дама, подавая мне пальто.

— Не желаете, если вам её пришьют?

— Хорошо бы!.. — и она быстро исчезла, получив номерок.

— Пошутила она или всерьёз? — спросила я себя и принялась за дело. Прокалывая не более двух стежков, откладывая пальто в сторону (люди шли и шли безостановочно), вновь забирая и выдавая одежду, с мучениями я всё же успела пришить вовремя в этом содоме. Женщина была благодарна мне, она поинтересовалась:

— Сколько?

— Сколько не жалко.

Так в руках у меня появилась тысяча «на чай».

День подходил к завершению. Сегодня он особенно был насыщен посетителями. Забирая одежду на хранение, я слышала «спасибо», возвращая её назад — «спасибо».

«Спасибо», «спасибо», «спасибо» — сыпалось лавиной на мою голову. Где ещё вам скажут так бесконечно много «спасибо»? Да нигде! За целый год иной человек не услышит столько благодарности, сколько я слышала за один день!

Спасибо — это «спаси Бог». Спасение от Бога — это очень важно. А поскольку цифра эта поистине велика, то и впрямь появляется надежда: Он меня спасёт, Бог непременно меня спасёт.

1Сто тысяч
— в дни дефолта, 1997 г. (прим. авт.).