Антисумерки. Блог вампира

Снова Часть I

Юлия Зябрева

Глава двадцать четвёртая. Свет в конце тоннеля

Первой мыслью стала мысль о том, что я просто обязана была в этот день умереть. Хоть как-нибудь. Хоть от чьей-нибудь руки. И то, что меня убил Эдик, — в высшей степени правильно.

Но вторая мысль была о том, что ни фига не правильно — умирать вообще, а от руки горячо любимого человека — так и тем более!

Эта вторая мысль, такая жгучая, такая обидная, не дала мне наслаждаться тишиной и покоем, заставила вернуться в мир звуков.

— Сайга! — восхищённо восклицал… Мэйсон? Ну да.

— Карабин «Сайга»! — вторил ему Борода.

— Карабин «Сайга», калибр семь и шестьдесят две, — меланхоличный голос, кажется, принадлежал тому вампиру, который всё просил, чтоб ему дали показать мне настоящую боль.

Ой блин, и зачем только я о ней вспомнила!

Она тут же решила вернуться и полоснула огненными когтями по груди, замешав ощущения и звуки в бешено вращающийся калейдоскоп.

Я застонала, и мамин голос перекрыл всё:

— А ну тихо! Наденька в себя приходит.

Стоп. В кого я прихожу? Я разве не умерла?

— Нет, малыш, ты и не могла умереть, — сказал папа, и оказалось, что он сидит на земле, моя голова лежит у него на коленях, а последний вопрос я вообще задала вслух.

Тело ощущалось очень зыбко и как-то непрочно.

Грудь болела просто зверски.

Вращение калейдоскопа замедлялось, и вскоре я смогла открыть глаза и увидеть склонённые ко мне встревоженные лица — мамы, Эдика, тёти Вали, Волков, Веры и даже кроличью морду Фила, который снова не смог перекинуться обратно.

— Сейчас станет легче, — погладила мою чёлку мама. — Сейчас, минутку, и всё будет хорошо.

Я попробовала ещё раз пошевелиться и поняла, что мне действительно уже стало лучше.

Значит, скоро вообще полегчает.

Папа помог мне сесть, и тут же на землю рядом со мной опустился Эдик. Он стоял на коленях, протягивая ко мне руки, и не решался прикоснуться. И я видела, что по его щекам текут слёзы.

— Наденька… ты простишь меня? Пожалуйста! Я больше не буду!

— А больше и не надо! — ехидно прокомментировал Косичкобородец, и я не увидела, но услышала, как мама от всей души отвесила ему подзатыльник.

— Уже простила, — шёпотом сообщила я Эдику, и он наконец решился взять меня за руку.

Чуть потревоженная движением, боль в груди снова вцепилась в меня, и я стиснула зубы покрепче. Склонила голову, пытаясь разглядеть рану, но увидела только чёрно-бурое пятно. Подняла руку, попробовала коснуться точки, в которой сконцентрировалась боль, но пальцы провалились в черноту… меня передёрнуло.

Н-да. Интересно, «семь и шестьдесят две» — это в каких единицах измерения?

Судя по тому, как глубоко мои пальцы вошли в рану, явно в сантиметрах!

— Зачем… — прошептала я, — зачем ты взял ружьё?

Эдик понял, о чём я его спрашиваю, но решил уточнить:

— Это… это карабин…

— Хорошо… зачем ты взял карабин? Только не надо про его марку и калибр, скажи, зачем, и всё…

— Я… — даже моё теневое ночное зрение, смазывающее цвета, не помешало увидеть, как сильно покраснел Эдик. — Я хотел как лучше. Я же слышал, что тут творилось, и подумал, что одна ты с ними не справишься. Взял из машины карабин и пошёл… тебе на помощь.

— А вообще вы оба были здесь абсолютно лишними, — мягко проговорила мама, присаживаясь рядом со мной.

Мерзлихин сразу же постарался вклиниться между нею и папой. Она игриво стрельнула глазами и свела идеальные брови к переносице:

— Сейчас Наденьке станет легче, и мы пойдём собираться. Я забираю её с собой! В Москве не бегают по улицам идиоты с карабинами, не досаждают никакие бородатые придурки… кто знает, может быть, я даже успею вынуть из петли Серёжу! Мне от него пришли уже пятнадцать эсэмэсок.

— В Москве, — примиряющим тоном сказал папа, — полно придурков с обрезами, пневматикой, газовыми пистолетами, просто баллончиками, всякими финками, кастетами и так далее, и так далее. В Москве в любое время суток можно нарваться на обкуренных, обколотых, пьяных неадекватов. В Москве прямо у подъезда может сбить купивший вчера права водитель. В общем, спокойно в Москве… езжай, Карина, но я уверен, что Наде больше нравится здесь. Верно?

— Верно… — шепнула я.

— Это всего лишь потому, что она влюбилась в какого-то мальчика! — в голосе мамы прорезались угрожающие нотки, и я вступилась за Эдика:

— И вовсе не в какого-то! В нормального, хорошего мальчика!

— Надя, поверь, мальчиков в твоей жизни будет ещё миллион!

— Мне не нужен миллион, мне нужен Эдик!

— В общем, так. Сейчас мы идём домой, а утром уезжаем, понятно?

— Понятно, — отступилась я.

Всё равно до утра ещё надо было дожить.

Мне стремительно становилось лучше, и я вполне могла дойти до дома сама, вот только папа решил отнести меня на руках. Эдик бы с удовольствием взял эту функцию на себя, но он всё ещё хромал и боялся, что упадёт вместе со мной.

Позади нас шли мама и Акакий.

— Карина, позволь мне быть рядом с тобой.

— Не позволю.

— Карина, разреши мне хотя бы просто…

— Не разрешу.

— Но ты же ещё не дослушала!

— И слушать не желаю.

— Карина, ты нужна мне больше жизни.

— Враньё.

— Карина!..

— Акакий!..

— Карина! Я…

— Акакий, ты чуть не довёл меня до нервного срыва. Ты уже довёл до нервного срыва мою дочку. И, между прочим, это по твоей вине у неё в груди дыра!

— Её уже почти нет, а глотнёт крови — и вовсе затянется!

— Но сейчас она — есть, и виноват — ты.

— Я не стрелял в неё!

— А Эдик стрелял — в тебя! Значит, ты виноват в том, что он подстрелил Надю.

Я перестала вслушиваться в их беседу и поймала на звук сбивчивое дыхание своего любимого.

Он был так близко — и в то же время так далеко! Я не могла обнять его, поцеловать… да, обнимала папу, и никто не мешал целовать его, но это же всё не то, совершенно.

И настораживало то, что мама серьёзно вознамерилась уехать из Фролищ и меня забрать.

О, ещё неделю назад я бы всё отдала за то, чтобы она приняла такое решение! Но теперь, когда я больше всего желала остаться во Фролищах если не навсегда, то до тех пор, пока здесь живёт Эдик… Нет. Я не смогу уехать в Москву.

Я вцеплюсь в свой дом, в свою комнату руками и ногами, зубами ухвачусь и — никуда не поеду! Да, в прошлый раз моё нежелание куда-либо ехать не спасло от поездки, но ведь теперь же всё иначе. Теперь не идёт речи о моих прихотях, а только о том, что без Эдика я умру.

Оказалось, что меня нелегко завалить даже из ружья… хорошо, из карабина, по мне — так никакой разницы. Но никакого ружья не нужно, чтоб я умерла от тоски без любимого человека.

— Побриться. Постричься. Помыться. Переодеться, — строго перечисляла мама то, что должен был сделать косичкобородый монстр. — И вот когда ты придёшь ко мне чистый, бритый, стриженый, в нормальной одежде, тогда я посмотрю, стоит ли мне вообще с тобой о чём-либо разговаривать. Если же нет, пеняй на себя. Я уже сказала.

А зря я перестала слушать, о чём они говорят! Теперь не буду знать, что такого сказал Акакий, что мама решила дать ему шанс.

Возле самого дома нам с Эдиком удалось уговорить папу, чтобы он позволил мне идти самостоятельно.

Первые шаги дались трудно, зато окончательно улетучилось ощущение нереальности тела. Даже удалось понять, что лёгкая дрожь в мышцах никак не связана с ранением: просто я давно уже столько много не бегала, сколько за этот долгий-долгий день.

По телу от головы до пят и обратно прокатывались волны усталости, но я довольно-таки бодро добралась до своей комнаты на втором этаже. Даже не воспользовалась ни одним из предложений помощи, поступивших поочерёдно от мамы, папы, Эдика, тёти Вали и даже «сладкой парочки». Когда Фил успел снова стать человеком, я так и не углядела.

Двигалась я всё легче. Собрать полотенца, мочалки и комплект свежей одежды оказалось значительно проще, чем ожидалось. А принять душ — вообще легче лёгкого.

Сделав воду погорячее, я старательно смывала с себя все переживания, накопившиеся за день, — и правда, каким долгим он получился! Даже не верится! Смывала сгустки крови с груди. У меня раньше никогда не было таких тяжёлых телесных повреждений, поэтому скорость заживления раны не переставала удивлять. Кожа выравнивалась прямо на глазах!

Любимый гель для душа, «зелёный чай», пах сегодня особенно приятно. Я сняла душ со стойки, прикрыла глаза… и внезапно вспомнила, что так пахнет вовсе не мой гель для душа, а Эдик!

Похоже, я уже полностью пришла в норму, потому что в следующую секунду пинком открывала дверь, одновременно закручиваясь в широкое полотенце.

Эдик тёр лоб, сидя на полу у двери.

Ага. Всё-таки шишке — быть!

— И что это ты тут делаешь? — ласково пропела я, осознанно копируя мамины интонации.

Мой любимый в который уже раз покраснел до корней волос и жалобно сложил бровки домиком:

— Наденька, прости меня, пожалуйста! Я больше не буду!

Я прикусила язык, чтобы не повторять слов Акакия о том, что больше и не нужно. Помогла Эдику встать.

— Как нога?

— Терпимо.

— Ты за мной подглядывал?

Неожиданно ясный взгляд без тени смущения поразил меня в самое сердце. Ага, туда же, куда не так давно попала пуля.

— Нет. Я не подглядывал. Я любовался тобой. Ведь я люблю тебя, Надя.

Это была моя очередь краснеть.

Кажется, у меня покраснели даже пальцы на ногах.

У меня не находилось других, новых слов, чтобы самой себе рассказать, как же он прекрасен, и чтобы объяснить ему, как сильно люблю его — я, и поэтому молчание затягивалось.

— Наденька! Эдик! Ну где вы там! У нас уже всё стынет! — раздались крики с кухни.

— Э… если ты не против, Эдик, я пойду… оденусь.

Он промычал что-то невнятное, и, уже закрывая дверь в ванную, я доверительно сообщила ему:

— Я тоже люблю тебя, солнышко!

Если бы только мы были одни в доме — о! У этой ситуации могло бы быть совсем другое продолжение… но, увы, когда мы спустились вниз, оказалось, что гостей в доме прибыло.

На нашей кухне стало тесно оттого, что появился новый предмет мебели — шикарное инвалидное кресло, населённое очаровательной бабушкой, чем-то похожей не то на миссис Хадсон из фильмов про Шерлока Холмса… не то на самого Шерлока Холмса. По крайней мере, трубка у неё была, да ещё какая!

— Здравствуйте!

Она первая обратилась к нам, и мы с Эдиком пролепетали в ответ что-то невразумительное. Кроме нас и этой бабушки на кухне были ещё папа, мама, тётя Валя, Фил, Вера и Вольф.

Почему-то мама выглядела… расстроенной? Удивлённой, напуганной? Готовой то ли плакать, то ли смеяться…

Да, когда мы вошли, эта странная бабушка в кресле что-то говорила. Может быть, мамино состояние было связано с её словами?

— Меня зовут Селестина, — сообщила между тем бабушка, умудряясь каким-то непостижимым образом одновременно говорить и пускать дым колечками. — Я так понимаю, вы и есть Наденька и Эдинька, верно?

Эдинька поперхнулся от такого поименования от совершенно постороннего человека, а я почему-то даже не удивилась, только кивнула:

— Ну да.

— Извините меня, дети мои, я должна была сначала дождаться вас, а потом уже говорить, но так получилось… — напевный голос Селестины как-то так гармонично завершал её образ, так располагал и внушал доверие, что мы с Эдиком синхронно нащупали себе по табуретке и раздвинули кольцо собравшихся вокруг стола людей, вампиров и оборотней.

От бабушки Селестины пахло вампиром. Обычным, нетравоядным.

— Дети мои! — я поняла, что так Селестина обратилась на этот раз не только ко мне и Эдику, но ко всем присутствующим. — Думаю, настало время ответить на тот вопрос, который не принято задавать дамам. Хоть вы и не спрашивали, я отвечу: мне скоро исполнится тысяча лет. Да-да. Скоро минет десять столетий, как я копчу это небо, ха-ха. За это время я успела испытать многое, пережить многих… Я любила — меня любили. Предавали меня, предавала я, мир устроен так, что в нём постоянно, из века в век, из поколения в поколение повторяется одно и то же, одно и то же. Поверьте, вообще жить — скучно. А вот долго жить, как, например, я… интересно. Но не будем отвлекаться от темы.

Колечки дыма перемежали слова Селестины.

Гробовая тишина оттеняла каждое слово, и было заметно, что бабушка старательно подбирает их, составляет, прикидывает, сможет ли выразить ими всё то, что мрачным огнём светилось на дне прозрачных бледно-зелёных глаз.

— Я уверена, что вы все понятия не имеете о том, как устроен этот мир, — жёстко заявила она, и мне на миг показалось, что это сказал совершенно другой человек, а не тот божий одуванчик, что только что напевно вещал о былых временах и закольцованных нравах. Но нет, это была всё та же Селестина.

— Возможно, иногда вы догадываетесь о том, что происходит. Особенно сейчас, когда расстояния теряют своё значение, границы обретают новые смыслы, а люди становятся сильными настолько, что получают возможность конкурировать с нами, вампирами! С вами, оборотнями! Лично мне всё равно, насколько сильны стали люди. Главное, мы, вампиры, получили возможность спокойно жить, не привлекая к себе внимания с их стороны. Однако всегда были, есть и будут те, кого не устраивает мир на этой планете, вернее, не устраивает расстановка сил в нём. Им хотелось бы, чтобы люди превратились в кормовую базу для нас, вампиров. А с вами, оборотнями, проведена была бы такая война, после которой вы не претендовали бы на другую роль, кроме домашних животных… да. И такие… представители нашей расы всегда готовы стереть в порошок любого, кто осмелится встать на их пути.

Селестина надолго умолкла. Может быть, собиралась с мыслями.

Но, может быть, просто давала нам время осознать сказанное.

У меня, например, почему-то никак не получалось. Вроде бы всё понятно сказано и правильно, да только как-то уж слишком… нереально. Неужели кого-то из вампиров — из нас! — может не устраивать то, что с паспортом и удостоверением он может пойти в ближайшую аптеку и взять там, просто взять, бесплатно, столько крови, сколько ему нужно?!

— Всякое действие вызывает противодействие. У каждой палки есть два конца. И если на одном конце стоят те, кто видит в людях просто пищу, то на другом конце — те, кто видит в людях партнёров, равноправных партнёров, способных дать не только кровь, но и… мысль. Творческий импульс. Силу развития. И всегда эти два противоположных полюса находятся в противоборстве, противостоянии. И иногда это противостояние доводит их до крайних мер. Карина… я знаю, что Александр способен был промолчать и не сказать тебе, кто он и чем он занят — исключительно для того, чтобы оградить тебя.

Мама вскинулась, напряглась всем телом, и я видела, что имя «Александр» значит для неё очень, очень много.

— Александр Тьерри едва ли не сто лет провёл в плену у маразматиков, считавших, что за ним стоит могущественная организация, направлявшая его действия. Им в голову прийти не могло, что Саша узнал о них случайно и боролся с ними в одиночку. К сожалению, к огромному моему сожалению, я узнала историю его жизни не так давно, всего каких-то тридцать лет назад. Я нашла его совершенно случайно, и когда я нашла его, он… можно сказать, он практически умер. Около пятнадцати лет мне понадобилось для того, чтобы вернуть к жизни его тело. И вот уже тридцать лет, как пытается вернуться к жизни его душа.

По щекам мамы текли слёзы. Я понимала, что она понимает, о чём говорит Селестина.

Мне казалось, я тоже понимала.

И, кажется, уже знала, кто такой этот Александр Тьерри.