Антисумерки. Блог вампира

Часть I

Юлия Зябрева

Глава шестнадцатая. Долбоклюев

Мне нравился этот дом — чем дальше, тем больше. А в кабинете Арсения Михайловича я бы устроила свой собственный.

Тёмное дерево стен, небольшой уютный камин безо всяких рогов, застеклённые стеллажи с книгами, массивный стол, наикрутейший даже на вид компьютер (а уж какая у него начинка!.. пусть я пока и не знаю, но не может быть, чтоб такая машина оказалась слабее пентагоновских!), удобное кресло перед ним и внушительных размеров кожаный диван под картиной… похоже, не репродукцией, а оригиналом — и, похоже, как бы не самого Шишкина! Один из сосновых боров!

Эдик, обретя утерянную было решительность, усадил меня на диван, а сам принялся расхаживать по расстеленной на полу медвежьей шкуре. От хвоста к носу. От носа к хвосту. И ещё раз. И ещё.

Он что-то собирался рассказать, иначе не устраивал бы этого марафона, и я терпеливо ждала.

Наконец его мысль облеклась в достаточное количество слов, и он остановился прямо передо мной, спиной к окну. Подумал, качнувшись с пятки на носок, и сел рядом на диван.

Снова встал.

— Надя…

Я не стала отзываться. В конце концов, позывной — «Наденька»!

— Надя, мне семнадцать лет.

Я медленно выдохнула.

Многообещающее начало.

— Только не смейся! Мне действительно семнадцать.

Будто бы я когда-то ставила это под сомнение.

— А вот Саше двадцать восемь.

Я не сказала «че-го?!» только потому, что в горле застрял воздух.

Да ему ж на вид не больше двадцати!

— Элеоноре сорок два.

Новое «че-го?!» так и не родилось на свет, потому что я зажала рот руками, успев только придушенно пискнуть.

— Жанне… Жанне пятьдесят семь… Ну остальные ещё старше.

Пауза затягивалась. Эдик ждал моей реакции, а я не знала, что ему сказать.

— Вы… вы — вампиры? — просипела я наконец то единственное, что могло объяснить эту ситуацию, и он быстро сел рядом со мной, беря меня за руки:

— Да. Я говорил тебе. Мы вампиры. И… и ты тоже.

Я кивнула.

Что ж. Может, и правда вампиры. Вампиры-мутанты, почему нет. И вообще, может, я всё-таки сплю.

Да.

— Мы… другие. Но вот они — они все! — они такие же, как ты. А я… я совсем другой!

Он снова вскочил.

— Ну ты посмотри на меня!

Просьба была лишней, я и так смотрела только на него.

— Посмотри! Я самый младший! Я… я тупой! Конечно, им по сто лет, а я — тупой! Я неуклюжий! И меня все зовут…

Он громко выдохнул и шёпотом сказал что-то. Я переспросила — жестами.

— Долбоклюев! — сурово припечатал Эдик. — Мои родственники считают, что я тряпка, трус, ни на что не годное существо, которое недостойно было родиться в этой семье. И… и они говорят… что ты… что ты не сможешь долго быть со мной…

Я быстро замотала головой:

— Нет-нет! Не слушай! Врут! Не знают!

— …Не сможешь быть со мной, потому что я… Долбоклюев. Позор семьи.

— Эдик…

Всё встало на свои места.

Вот почему он так боялся официально знакомить меня с родителями и прочими родственниками.

Боялся, что они расскажут мне подробненько, что на самом деле представляет собой мой любимый… и я его разлюблю.

— Глупый… — шёпотом сказала я, и Эдик, ещё не верящий в то, что гроза миновала, осторожно присел на диван справа от меня. Я обняла его: — Глупый, Эдик… я буду с тобой столько, сколько ты захочешь… я люблю тебя… а они всё врут. Ты смелый и сильный, ты умный и добрый… а если они этого не видят, то сами они Долбоклюевы!

Конечно, осадок на душе остался, потому что мне всё-таки довелось увидеть совершенно незнакомого ранее Эдика.

Эдиньку, трясущегося перед собственной роднёй.

Но ничего! Это лечится! Врачи обычно прописывают в таких случаях ограниченное общение с источником неприятностей, а уж это-то я ему обеспечу…

— Наденька, — грустно вздохнул мой Клюев (это ж надо же было придумать такую кличку!), — вот теперь… ты знаешь… почти всё. И я всё ещё тебе нравлюсь?

— Эдик! — грозно рыкнула я, дёргая его за ближайшее ухо. — Запомни! Ты мне — не нравишься! Я — тебя — люблю! Запомни.

Он вздохнул с таким облегчением, что мне захотелось петь от радости.

Но петь я бы всё равно не смогла: его губы взяли мои в мягкий сладкий плен, и волны блаженства закачали нас на реке любви.

Дверь отворилась бесшумно и стремительно, всколыхнув воздух.

— Надя, Эдик, — степенными наклонами головы приветствовал нас старший Клюев.

— Папа…

— Арсений Михайлович.

Мы как раз успели сесть чинно и благородно, когда я заслышала шаги в коридоре. Если бы мои волосы не были стянуты в хвостики, непременно встали бы дыбом на всю длину, когда я попыталась представить, сколько Клюеву лет.

И, наконец, в моём мозгу оформилось понимание, которое я никак не могла за хвост поймать.

От Клюевых не пахло вампирами.

Но, если верить Эдику, они ими всё-таки были. И, если верить нюху, всё-таки их запах несколько отличался от привычного мне человеческого, и это были не духи.

Арсений Михайлович прошёл за стол, сел в кресло, опёрся на стол локтями, переплетая пальцы на уровне подбородка:

— Это хорошо, что вы пришли сюда, дети мои. Я очень хотел с вами поговорить, и, думаю, чем раньше состоится этот разговор, тем для всех нас будет лучше.

— Папа… — Эдик попытался встать, но я поймала его за руку, да и Арсений Михайлович повелительным жестом приказал сыну оставаться на месте.

— Дети мои! — внушительно сказал… нет, провозгласил старший Клюев. К этому пафосному тону изумительно подошли бы призывно вскинутые к потолку руки, но они так и остались на столе.

— Дети… мои. Как я уже сказал только что, я очень хотел с вами поговорить. Мысль о том, что этому разговору суждено состояться, впервые посетила меня ещё тогда, когда на свет появился мой первый ребёнок… что там, этот разговор должен был состояться ещё тогда, когда у моих родителей появился я! Или уж хотя бы тогда, когда я решил жениться на Изабелле…

Наш историк в школе обожал такие вступления к пустяковым речам. Он уходил корнями к Адаму и Еве, рассказывал нам историю изгнания из рая, положившую начало истории человечества, исполненной невероятных коллизий… У историка даже поза была чем-то схожа с той, которую принял Арсений Михайлович. Интонации же повторялись один в один.

Эдик украдкой зевнул, чем, естественно, тут же заразил меня. Я проглотила первый зевок.

— …Но мне не предоставлялось случая, в котором этот разговор был бы уместен. Однако неделю назад я подумал, что время настало… Я так долго ждал этого часа, что даже не удивился, когда он наконец настал… но я так долго ждал этой минуты, так боялся, что упущу её, прогляжу, не сумею распознать…

Эдик снова зевнул. Я повторила за ним.

— …что меня удивил сам факт того, что я с такой лёгкостью поймал этот момент. Найти подходящую минуту… не упустить единственно верный момент, когда так нужно сказать единственно верное слово — это сложная задача. Но бывают случаи, когда счёт идёт не на месяцы и даже не на дни. Счёт идёт на часы…

Мы зевнули ещё по разу. Размеренный, негромкий голос расслаблял и убаюкивал.

— …и буквально сейчас уже не часы, но минуты решают исход очень важного для всех нас дела. Казалось бы, почему не заговорить раньше, почему не подстегнуть события? Но всё же мне было важно дождаться подходящей минуты для того, чтобы заговорить на эту тему…

Я зевнула в кулак. На уроках истории я, как правило, читала фантастику, прикрываясь учебником, считала мух и ворон или дремала с открытыми глазами. Эта практика определённо пригодилась!

Эдик старательно прожевал зевок. Увы, он не умел дремать с открытыми и поэтому глаза закрыл. И даже попытался положить голову мне на плечо.

— …и я не колыбельную вам тут пою, чтоб вы спали у меня на глазах!

Удар молнии! Раскат грома!

Арсений Михайлович пророкотал:

— Не спать! — и хлопнул ладонью по столу.

Мы дружно подпрыгнули на месте.

— Итак, мне всё же было важно дождаться подходящей минуты для того, чтобы заговорить на эту тему.

Этим Арсений Михайлович разительно отличался от нашего историка: тот никогда не обращал внимания, слушаем ли мы его. Соответственно, никогда не продолжал повествование с повтора предыдущей фразы.

— Я считаю настоящую минуту наиболее подходящей для того, чтобы расставить все точки над ё. Вы, конечно, не настроены на долгий разговор… и я могу вас понять.

Я робко улыбнулась. Если он понимает, что долгий разговор неуместен, может, он всё-таки сократит свою вступительную часть и перейдёт к делу? Но он поставил себя на долгую паузу и замолчал вообще.

Минуты шелестели одна за другой птичьими крыльями — в саду под окном просыпались пернатые певички и певцы, осторожно пробовали голоса. Утренне-бледное небо за окном набирало гущину. Недовольным блеяньем огласила окрестности Брахмапутрочка, и тут же отозвались её товарки…

А Эдик сидел рядом и держал меня за руку, словно боялся, что я исчезну.

А я боялась, что сейчас проснусь, и окажется это всё очередным дурацким сном. Дурацким только потому, что он — не явь.

— Дети мои… — заговорил наконец Арсений Михайлович. — Вы успели сознаться друг другу в… в собственном… собственной…

Брови Клюева-старшего сошлись на переносице, лицо потемнело, а нужное слово так и не находилось. Эдик робко-робко, даже рука, цеплявшаяся за мои пальцы, задрожала, предположил:

— Собственных отли…

— Молчи уже, Долбоклюев! — сразу же нашёл нужные слова Арсений Михайлович.

Я надула губы. Как можно так гавкать на моего любимого? Ну и что, что это его папочка! И я заговорила ещё прежде, чем успела понять, о чём именно буду говорить.

— Извините, Арсений Михайлович! Вы не могли бы в моём присутствии не называть так своего сына? Я… знаю его с другой стороны и уверяю вас, на самом деле вы в нём очень и очень ошибаетесь.

Мужчина стремительно вышел из-за стола, подлетел к нам и взял сына жёсткой сухой рукой за подбородок, легонько тряхнул:

— Видишь? Ты видишь? Цени!

Разжал пальцы и улыбнулся мне:

— Прости, пожалуйста, Наденька… ты не против, если я буду так к тебе обращаться? — я кивнула, и он продолжил: — Так вот… Наденька, должен тебе сказать… Эдик — вампир.

Я снова кивнула с лёгкой улыбкой, и Клюев-старший повторил чуть медленнее:

— Эдик — вампир. И я тоже.

Я радостно улыбнулась и закивала часто-часто.

Арсений Михайлович сложил брови домиком и попытался, как утопающий за соломинку, ухватиться за взгляд сына, но тот злопамятно смотрел в окошко.

— Э-э… Наденька… — медленно-медленно, осторожно-осторожно заговорил Клюев-старший, — мы… знаем, что ты… вампир.

Нет, я не поняла. Мне что, предлагалось шлёпнуться в обморок, когда он объявил, что они с Эдиком вампиры? Или возмутиться до глубины души последней фразой?

Я согласно кивнула и тихонько передразнила Эдика:

— Ты вампир, и я вампир, оба мы вампиры…

Реакция Арсения Михайловича таки повергла меня в шок: он радостно захохотал, сграбастал нас с Эдиком в объятья и заявил:

— Ну вот и всё, дети мои! Живите в мире и согласии, пока не разбежитесь!

— Мы не разбежимся, — пробубнил ему в плечо Эдик.

— Тогда сегодня едем в лес! Играть! — отстранил нас на длину вытянутых рук Клюев-старший.

— Только не это! — страдальчески закатил глаза мой любимый.

Я позавтракала вместе с дружной, но очень уж многочисленной семейкой Клюевых. За изогнутым подковой длиннющим столом свободно уселись человек тридцать, не то тридцать пять — я не досчитывалась, сколько их всего, я сидела рядом с Эдиком, и мне этого было вполне достаточно.

Клюевы как-то так легко приняли меня в свои ряды, что это даже вызывало некоторые опасения. Ведь на самом же деле не могло всё пройти так ровно и так гладко? Или весь подвох заключался в обещанной игре?

Арсений Михайлович, сидевший «во главе» стола — на самой выпуклой его части, — дирижировал наколотой на вилку сосиской и громко рассказывал всем историю, которую, судя по тому, что никто и не думал слушать, все знали наизусть. Даже Эдик, которому всего семнадцать.

— …В тот день я впервые увидел её и понял, что жизнь моя будет напрасна, если я не получу её согласия быть моей, быть вечно моей! О моя Изабелла!

Слева от меня сидела сводная сестра Эдика, которую звали Мариной, но она просила всех называть её Энди. Не задумываясь даже о причинах столь странного желания, я согласилась и была вознаграждена очаровательнейшей улыбкой и уверениями в вечной преданности мне, не задающей лишних вопросов и не лезущей в интимные подробности чужой жизни.

Эдик выразительно вращал глазами, явно пытаясь телепатировать мне некую мысль, но я оказалась невосприимчивой.

— И я читал ей стихи, потому что любовь переполняла меня… переполняет меня и сейчас при виде её изумительных глаз — они могут быть нежными и кроткими, но могут быть опаляющими и страстными!..

Энди-Марина ворковала в моё левое ухо:

— …и терпеть ненавижу, если кто-то вдруг мне начинает объяснять, что я маюсь дурью и что уж сколько-сколько времени, но почти триста лет — а ведь мне уже двести восемьдесят девятый год пошёл! — это вполне достаточный срок, чтобы определиться, какого пола я хочу быть!..

Эдик согревал дыханием ухо правое:

— Наденька, любовь моя, сейчас будут подавать чай-кофе-молоко, а мы давай сделаем вид, что поможем, а сами сбежим?

…Я пропал, я пропал навсегда!
Этот блеск, эта жизнь, этот свет!
И по венам бежит — не вода,
И защиты от ярости нет!

«Я пропал…» — вещал Арсений Михайлович, и я слышала, как его дети, каждый, шёпотом повторяют за ним: «Я пропал…»

Мы с Эдиком под одобрительные взгляды Клюева-старшего и прочих домочадцев присоединились к тем, кто отправился на кухню за напитками. Проверить бы градус одобрительности, когда они поймут, что мы не вернёмся!

Эдик провёл меня тайными коридорами, открывавшимися прямо в бесшовной глади стен, на улицу, и мы оказались на серых плоских порожках, переходящих в булыжную тропу.

Я потрясла головой: дорожка эта метров этак через двадцать упиралась в ворота.

Да, дорожка проходила под арками, образованными стволами лип, до самых ворот! Но ведь каких-то полчаса… ну хорошо, час назад я была здесь. Я смотрела в сторону забора! И видела только тропически дикое переплетение ветвей!

— Эдик, — строго окликнула я устремившегося к выходу возлюбленного.

Он, сияя, как солнышко, вернулся ко мне, подхватил меня на руки и понёс к воротам.

И я тут же растеряла всякое желание что-либо выяснять.

Я увидел, увидел тебя.
Этот взгляд, эти брови вразлёт,
Этот смех, что ласкает, губя,
И волос твоих водоворот.
Я пропал…
Я пропал…

Я пропал, я пропал навсегда!
Этот блеск, эта жизнь, этот свет!
И по венам бежит — не вода,
И защиты от ярости нет!
Я пропал…
Я пропал…

В небе синем летят облака,
И по кругу бежит и бежит
Голова, так безумно легка,
И мне снова так хочется жить!
Я живу!..
Я живу!..

Я прижалась к сильному плечу Эдуарда и затаила дыхание.

Он пел. Тихо, еле слышно, но я знала: пусть эту песню давным-давно посвятил Арсений Михайлович своей Изабелле, пусть поколения семьи Клюевых веками распевали её для возлюбленных, но мой Эдик поёт её сейчас — для меня, и поэтому она звучит впервые…

И эта песня словно причисляет меня к династии Клюевых.