Антисумерки. Блог вампира

Часть I

Юлия Зябрева

Глава четырнадцатая. Победа духа над дембелем

Запах Косичкобородца разбудил меня уже почти утром, когда комната стояла серая и слегка дымчатая в преддверии скорого рассвета, и в первый миг показался наваждением. Ну честное слово, не мог же он прийти в мою комнату! Я бы услышала. Или заметила. Или…

Впрочем, спала я крепко, смотрела праздничные сны с участием Эдика, в них исполнялась моя главная мечта последних… дней! Ёлки-палки. Всего лишь дней! Ощущение такое, будто я уже долгие годы люблю Эдуарда Клюева, мечтаю отведать его пряной крови, инициировать его, прожить с ним целые века… а оказывается, всего лишь дни. Шесть не то семь.

Так нечестно! У меня перед глазами, продолжающими видеть сны, бодро, вприпрыжку, бежала по улице вереница Лебедевых-Клюевых, и мы с Эдиком, довольные и счастливые, медленными, такие бывают только в кино и во сне, прыжками следовали за нашими детьми… и тут бац! Косичкобородовой вонью по нервам!

Я грозно зарычала и села на кровати.

Вчера, то есть уже сегодня, мы с Эдиком весь остаток дня и весь вечер провели вместе, не отвечая на звонки, не включая свет… и мой любимый удивлял меня тем, что видит в темноте почти так же хорошо, как и я. Когда пришла тётя Валя, мы с Клюевым выбрались на скамейку под клематисами и сидели там до тех пор, пока не примчались на своих ревущих чудищах Вольные Волки.

Вот и вся семья в сборе.

Анчоус предложил Эдику подвезти до дома, и мы распрощались куда более целомудренно, чем нам обоим хотелось. Потом я набрала еды и смоталась к себе наверх, якобы для того, чтобы освободить место за столом, а на самом деле — чтобы избежать каких бы то ни было разговоров, ведь Волки, степенно ведя беседы о достоинствах моторов разных производителей и октановых числах бензина, поглядывали на меня с большим интересом, явно выжидая удобной минуты для атаки.

Папин прищур мне вдогон не оставил сомнений: уж кто-кто, а папа понял, что я просто не хочу разговаривать. Я думала об Эдуарде Клюеве, я мечтала увидеть сны о нём, я представляла, что мы мчимся с ним на его «крысе» в компании Вольных Волков…

И никакого Косичкобородца не было рядом и в помине! И не чуялся он даже в отдалении! Да и вообще я о нём благополучно забыла! Ведь мой папа — байкер! И у меня есть — Эдик!

А теперь… нет, я, конечно, всё понимала…

Но на самом деле всё равно ничего не понимала.

Во-первых, как и раньше, не понимала, зачем я сдалась какому-то там «сладкоголосому» менестрелю. Во-вторых… не понимала, каким таким образом он проник в мою комнату? И проник ли. Я спала с открытым окном, и…

Метнувшись к окну, конечно же, ожидала увидеть или убегающего Косичкобородца, или его же, лезущего на крышу, но увидела только всё тот же, едва ли не родной и привычный, кусок верёвки, свисающий с крыши. Или это уже другой, а тот был покороче? И от ветра ли он качается — от ветра, которого нет!

И когда же у меня заработают мозги. Я ведь не то что не могу — я не хочу ни о чём думать! Ни о чём, кроме Эдика. И того, что мой папа — байкер, и я… я очень-очень сильно им горжусь.

И того, что всего неделя, какая-то жалкая неделя осталась до грандиозного праздника, мною же и затеянного! А я, если насильственно не принуждаю себя о нём думать, со скрипом и проворачиванием всех шестерёнок, то вообще думать о нём не могу. Так-то вот. И как только могло случиться, что у меня, столь страстно желавшей одарить этот посёлок феерическим шоу, которого он не видел и не увидел бы, не появись тут я, вдруг разом пропало желание вообще что-либо праздновать?

Я стояла у распахнутого окна во двор, обхватив себя руками. Какая жалкая подделка эдиковых объятий…

Ночные птицы и летучие мыши уже улеглись спать, дневные ещё не проснулись. Сосны немо и неподвижно, как на фотографии, проводили кронами зубчатую границу между тёмной землёй и светлым небом и казались не цветными, словно весь мир был нарисован акварелью цвета маренго.

Что же делать… что делать… ничего, ни-че-го путного в голову не приходило.

Я подошла к окну на улицу. Оно было закрыто, и с этой стороны дома казалось, что до утра ещё далеко, но в переливах сумеречных красок чётко проступали монструозные байки Вольных Волков. Невольно хихикнув — так вот откуда у меня такая неудержимая страсть к «крысам» и прочим! — я подумала, что, наверное, в присутствии Эдика мне стало бы легче. И вот это страшно медленное колесо тяжких раздумий закрутилось бы гораздо быстрее.

Или его затмил бы волшебный фейерверк мыслей об Эдике и нашем совместном будущем?

Ну какая же разница! Ведь стало бы легче и проще!

Третий в жизни прыжок из окна я совершала уже уверенная в собственных силах, поэтому с разбега взлетела на подоконник, прыгнула, перекувыркнулась в воздухе и приземлилась сразу в бег, распахивая руки и душу навстречу утру.

Ещё совсем недавно я бежала этой же дорогой, пребывая в полной уверенности, что во-он у той сосны меня встретит мой возлюбленный. Сейчас же, несясь бесшумной тенью, срезая дорогу через лес, была уверена, что Эдик спит дома, обхватив подушку. Кто знает, может быть, зовёт меня во сне… от этой мысли щёки потеплели. И уши.

Кто знает, может быть, у него так же, как и у меня, распахнуто окно, и Косичкобородец…

Косичкобородец!

Я рванула с удвоенной скоростью. Быстрее! Ещё быстрее! Встречные кусты и заросли маленьких, мне до пояса, сосёнок перелетала словно на крыльях.

Вот она, моя беспечность, в полный разворот! Значит, папа байкер, у папы Волки, папе ничего не грозит, и тёте Вале с ним вместе тоже, а Эдик? Эдик! Ведь, гарантия же, мои вонючие случайные попутчики приходили ко мне домой, чтобы только убедиться: здесь им ловить нечего, здесь им так по шеям наваляют, что свет не мил будет! А Эдик…

Я ни разу не бывала дома у Эдика, зато сам его дом видела не раз.

Клюевы жили на отшибе военгородка, притулившегося под боком у Фролищ. Их дом, построенный из серого камня, высокий, трёхэтажный, с декоративными башенками, покрытыми красной черепицей, балкончиками, арочками, колоннами походил на средневековый замок. Эдик говорил, что его построили здесь давно, лет как бы не двадцать назад, но я была уверена, что двадцать лет назад здесь поставили бы типовую одноэтажную или, максимум, двухэтажную хатку жильцов этак на пять-шесть, такими были полны все Фролищи, но никак не особняк, способный вместить тридцать человек.

Огороженный высоким, метра в два с половиной точно, забором, дом Клюевых казался неприступным бастионом. Живи здесь побольше мальчишек — и это место стало бы любимым для всяческих игр и ночных поисков кладов.

Светало. «Маренго-фильтр» бледнел и выцветал, но всё вокруг оставалось призрачно-безмолвным и немного нереальным.

Внимательно оглядев забор, построенный из того же серого камня, что и дом, я нашла пару-тройку удобных выступов и быстренько перемахнула в сад.

Сначала он показался мне умеренно заросшим, видимо, за ним ухаживали от случая до случая, но буквально через пару шагов поняла, что попала в настоящие дебри. Хоть небо в прогалах ветвей сделалось уже совсем светлым, под деревьями царил вовсе не утренний сумрак. Мне он не мешал видеть, куда иду. Для кого-то густые заросли вишен, хмеля, девичьего винограда и множества прочих, незнакомых мне растений оказались бы непреодолимой преградой, но я ужом скользила в переплетениях побегов и ветвей и очень скоро оказалась в более ухоженной части… парка? Странно. Забор огораживал явно меньшее пространство. Наверное, это мне показалось. Я же не ученик Леонардо да Винчи, которого натаскивали распознавать длину лежащих на земле палок! Вот и недооценила площади за забором.

Всего через три-четыре минуты проползания сквозь заросли я выбралась к дому. Солнце всходило по ту сторону здания, и оно нависало надо мной графитно-серой громадой. Парочка вековых дубов перед широкими ступенями и теменными дверями явно стояла здесь задолго до того, как дом был построен, но на такие мелочи, как эта очередная странность, я уже не отвлекалась. И ещё странность: у самого крыльца широкая дорога, выложенная плоскими булыжниками, выглядела совсем новой, но уже к тому месту, где замерла я, добиралась еле угадываемая в траве тропка. Дальше она пропадала вовсе, иначе мне не пришлось бы тратить столько сил на дорогу.

Эдик говорил, его комната на третьем этаже, окнами на лес, значит, мне надо в обход — и не попадаться никому на глаза, желательно.

Я побежала мелкой рысью на другую сторону дома, удивляясь и размерам самого дома, и гущине сада, и его планировке, и нелепым пугалам, понатыканным через каждые три-четыре метра. Они представляли собой крестом сколоченные палки, к которым небрежно примотали старинную мужскую или женскую одежду. Головы изображали обколотые кувшины разных цветов с грубо намалёванными лицами, и тем смешнее смотрелись контрасты между, например, изъеденным молью бордовым кринолином, недожёванной не иначе как Брахмапутрочкой соломенной шляпкой с атласными розочками и керамическим круглым кувшином, на котором фосфоресцирующей белой краской ребёнок лет трёх оставил отпечатки ладошек вместо глаз и пририсовал огромный улыбчивый рот.

Всё-таки странный себе вырастили сад Клюевы. На моей памяти ни один человек в здравом уме такого унылого и, чего уж там, пугающего места отдыха себе не устраивал. Конечно, эмобойзы по достоинству оценили бы такое обиталище… кто знает, может, и Волкам бы приглянулось… а мне милее были папины радостные душистые клумбы, чистые и светлые.

Всё-таки снаружи домик выглядел поменьше. Задрав голову, я сосчитала этажи.

Пять.

А как это я три насчитала, интересно? Может, близость Эдика во время подсчёта повлияла на точность? Тряхнув головой, попыталась вспомнить, говорил ли он, на каком этаже его комната?

Н-да. Говорил, что под крышей. Я прикинула навскидку, нет ли поблизости пожарных лестниц, легко ли перебраться с балкона на балкон и со стопроцентной ли гарантией я сверну себе шею, если навернусь этажа этак с четвёртого.

И ещё раз «н-да».

Мысли о том, что можно постучать и попросить, чтобы меня впустили, не появилось. Зато подсознание уже набирало номер Эдика на мобилке.

— Наденька?! — недоверчивым шёпотом отозвался мой любимый, и только теперь что-то разжалось внутри. Оказывается, всё это время я тряслась и переживала, как бы чего с ним не случилось.

— Эдик! Подойди к окошку!

— Что?!

— К окошку, говорю, подойди. Покажись, а то я не знаю, куда лезть.

— Что?!

— Высунься в окно, блин! — шёпотом гаркнула я, и Клюев послушался.

Он действительно жил на пятом этаже в широкой полукруглой башенке, вскарабкаться на которую даже мне, при всей моей ловкости, было весьма и весьма проблематично.

Увидев меня, Эдик впал в ступор. Выпал он из него только тогда, когда я пантомимой высказала ему всё, что о нём думала, после чего сразу же исчез. Ну сейчас я ему!.. Вот только влезу!

Я подышала особым подготовительным образом, пару раз присела. Разогретое оживлённой пантомимой тело ощущалось на все сто процентов.

Ещё раз смерила взглядом расстояние до окна Эдика и приступила к подъёму.

Серый камень на ощупь был чем-то похож на пемзу — пористый, шершавый. Тёплый. За него легко было держаться, но поднималась я всё равно медленно. Странный шорох, похожий на тот, с которого начинаются камнепады, настиг меня на уровне второго этажа, заставил посмотреть чуть выше, чем очередная расщелина, за которую можно взяться рукой, и я в ужасе вжалась в стену. Прямо на меня сверху летела… летело… оно смело меня со стены!

Разжав пальцы, я шлёпнулась на газон под окном.

Перед моим носом болталась нижняя ступенька верёвочной лестницы, сброшенной сверху Эдиком.

Подумать только! А если б я влезла повыше? А если бы он мне по голове ею?

Никогда в жизни так быстро не поднималась на пятый этаж!

Впрыгнув с подоконника в комнату Эдика, я вцепилась ему в глотку с одним единственным желанием — нет, не задушить и даже не выпить до дна, а запинать! Запинать, задолбить, затыкать кулаками, закатать в ковёр и ещё раз запинать, задолбить и затыкать!

Эдик не сопротивлялся. Будь я чуть более зла на него, так бы всё и закончилось — закатанным в ковёр трупом, прикопанным в лесу под самой корявой сосной. Однако мне хватило сил вовремя остановиться.

— Наденька… — жалобно воззвал ко мне мой любимый, и я расплакалась.

Так сходило нервное напряжение.

— Дурак… осёл! — всхлипывала я, а он ласково обнимал меня, гладил по голове, чмокал в темечко. — Остолоп! Дубина! Ты мог бы хоть посмотреть, прежде чем кидать лестницу!

— Мог…

— Мог бы хоть предупредить, что собираешься делать!

— Мог, — покаянно вздыхал Эдик.

— Так почему же не сделал, если мог?!

— Наденька…

— Ну почему, почему…

Я махнула рукой и крепко притиснула к себе Эдика.

И пусть только попробует какой-то там Косичкобородец косо глянуть в сторону моего любимого!

Эдик ушёл заваривать чай — ответив согласием на его предложение попить чайку-кофейку и отвергнув последний, я получила наконец возможность спокойно и без помех рассмотреть его обиталище. И оно мне определённо нравилось.

Размерами комната Клюева превосходила мою раза в два. Может быть, и в три, но пространство скрадывали тёмное дерево обшивки стен, стеллажи с книгами и всякими разными интересными штуками, ковры — один висел над кроватью Эдика, другой, такой же точно, был расстелен на полу. Общая атмосфера, удивительно гармоничная смесь готической мрачности и деревенской свежести, казалась в чём-то родной для меня, а в чём-то вызывала отторжение. Может быть, я просто к ней не привыкла?

На одной из полок среди школьных учебников стоял большой прозрачный шар — хрустальный? Стеклянный? Эдик увлекается гаданиями по шарам? На соседней обнаружился скелетик мыши на подставке. Я видела такой раньше в кабинете биологии. Насколько я могла судить, этой мышке не хватало нескольких рёбер и половины хвоста. Подставка со скелетиком стояла на томе собрания сочинений Миклухо-Маклая — «Статьи и материалы по антропологии и этнографии Юго-Восточной Азии и Австралии. Статьи по естественным наукам». Интересно, он тут для проформы, или Клюев увлекается антропологией и этнографией Юго-Восточной Азии и Австралии? Там, где стеллаж подходил вплотную к компьютерному столу (О да! Компьютер Эдика — настоящий динозавр компьютерной техники!), на полках стояли многочисленные книжки по фантастике. Надо же, сколько всего он читал! Рядом с монитором обнаружился маленький, но мощный современный микроскоп. И что это он тут разглядывает в многократном увеличении? На стене рядом с окном висела репродукция картины Рериха «Канченджунга». И как только я не заметила её сразу? Ведь другого доказательства истинного родства наших душ мне не требовалось!

Розовые, оранжево-розовые, лиловатые заснеженные вершины в волнах ультрамаринового, василькового воздуха, тёмно-синие горы на переднем плане… когда-то давным-давно, года три или даже четыре назад, я увидела эту картину по телевизору. Тогда я не знала, что это картина, и удивлялась, почему в искусствоведческой передаче говорят о географии. А когда узнала, что эти волшебные горы нарисовал Рерих, немедленно завела себе репродукцию.

Мама попросила оставить её в городе. Ничего, теперь я знаю, где можно посмотреть на любимые горы.

— Нравится? — спросил Эдик.

Он вошёл, ещё когда я смотрела на микроскоп, и теперь стоял у меня за спиной.

— Очень…

— Мне тоже. Это мама подарила.

Так мой любимый впервые на моей памяти упомянул маму. При этом лицо его странным образом изменилось. Сложная, многосоставная эмоция отразилась в изломе бровей, прищуре, дрожи губ.

— Э… — уверенность в том, что у меня получится правильный вопрос о маме, никак не хотела меня посетить, и я совсем уже было решила сменить тему, когда Эдик сказал:

— Моя мама очень любит путешествовать. Ну… она приезжает… иногда. А чаще присылает открытки, фотографии, картины тех мест, где побывала…

Голос Эдика изменился под стать лицу, и я поспешно сменила тему на первую попавшуюся:

— А ты правда увлекаешься антропологией и этнографией Юго-Восточной Азии и Австралии?

Этого не ожидала даже я сама.

— Ну…

А ведь на самом деле хотела спросить про этот дом и про сад, и не замечал ли он чего странного в последнее время, и вообще! Я хотела рассказать ему, как скучала без него! А сама про какую-то Австралию завелась.

— Ну… — повторил Эдик и лучезарно улыбнулся: — Вообще-то нет! Ты увидела книжку и картину и сделала выводы?

Я кивнула.

— А мне просто нравится читать про другие страны и нравится Рерих.

— Мне тоже!

— Ну вот видишь, как у нас много общего?

А я, спрашивается, о чём говорила?

Ну да, я не говорила, просто думала, но всё-таки.

— Эдик… скажи, у тебя ничего странного тут не случалось? Тебе никто… — и как спросить-то? Никто не угрожал? Тебя никто не пугал? К тебе никто не приставал? Не видел ничего странного?

Так и не выбрав, что именно спрашивать, я выпалила все вопросы один за другим.

Странно, но Эдик, не ответив, торжественно вручил мне чашку чая и повёл меня… о! А камина я тоже ещё не заметила! Повёл к камину. Там стоял изящный журнальный столик овальной формы на гнутых ножках и два удобнейших кресла, накрытых мягкими пледами.

Я растворилась в блаженной тишине.

Камин, кстати, не горел, но от него пахло углём и дровами. Видимо, я просто не успела дорассмотреть эту комнату как следует. Ничего… полагаю, времени у меня — вагон!

— Наденька. Скажи мне, только честно. Ты задала мне все эти вопросы, потому что тебе что-то известно?

Я обняла фиолетовую с золотой каймой чашку ладонями, вдохнула чайный аромат.

Я знала этот сорт чая. «Мэтр», листовой цейлонский, с типсами. Сама любила такой. И меня уже ни капли не удивляло, что даже в отношении чая наши с Эдиком вкусы схожи.

Сидя в кресле у камина, пусть и не горящего, с тонкой фарфоровой чашкой, я вдруг ощутила себя героиней английского детектива. Этакой мисс Марпл в юности.

— Эдик… мне многое известно. Но я не уверена, что мне известно то, что ты подразумеваешь своим вопросом.

Во вывернула-то! Я раздулась от гордости, что смогла так изящно одновременно высказать осведомлённость и намекнуть на недостаточность улик.

Эдик откинулся в кресле, ставя руку с чашкой локтем на подлокотник. Ему бы сейчас трубку в другую руку, и получился бы достойный напарник для мисс Марпл — юный Шерлок.