Антисумерки. Блог вампира

Часть I

Юлия Зябрева

Глава тринадцатая. Отпирания

Эмобойзы и их сопровождающие вежливо отклонили моё приглашение на чай, сказав, что у них всё своё, а вечером они уедут, и им нужно только прикинуть, где будет сцена, откуда можно протянуть провода для подключения аппаратуры. Я объяснила им, чего хотелось бы нам, устроителям праздника, и между сопровождающими завязался оживлённый разговор о том, что надо где-нибудь добыть генератор, потому что это будет проще, чем тянуть провода от посёлка. Потом субтильные мальчики-эмо капризно изъявили желание искупаться, а я, проводив до пляжа, так же капризно отказалась составить им компанию. У реки и так уже в разнообразных красивых позах лежали все фролищенские девчонки «захарченского» состава плюс Валя, Катя, Оля и Света, а мне не доставляло удовольствия созерцание тощих бледных тел певцов и косящих под крутых секьюрити водителей и родителей, разрывающихся между взаимоисключающими желаниями: доиграть роль охраны до конца и — броситься в чистые воды Луха.

Волки всё-таки прошли в дом. Рыжая борода черноволосого Бороды, заплетённая в две толстые косы, светила на кухне, как солнышко. Я с благоговейным трепетом внимала тому, как заливаются по-детски искренним хохотом четверо здоровенных мужчин (называть Волков «мужиками» как-то язык не поворачивался), вспоминая события утра.

— А он каааак зыркнет!..

— Ха-ха-ха!!!

— А лысый! Тьфу!

— Ха-ха-ха!!!

— А в наколке ему в бок с перепугу!..

— Ха-ха-ха!!!

Я, вообще-то, не понимала, о чём они. Так, догадывалась.

У меня была забота поважнее: ничего не перепутать, разогревая вчерашнюю картошку и отваривая пельмени. Пусть я уже кое-как освоилась с разогревом, самостоятельное приготовление пельменного супа ставило меня в тупик.

Мэйсон, заметив мои тяжкие раздумья над килограммовым пакетиком пельменей и десятилитровой кастрюлей, пришёл мне на помощь. Кастрюлю он спрятал, нашёл тару поменьше, набрал воды.

Точно! Вот что я забыла — воду.

Потом он отобрал у меня пельмени, объяснив больше знаками, чем словами, что их надо засыпать в кипящую воду. Солёную кипящую воду.

Я пожала плечами и уселась рядом с плитой, сторожить, когда закипит. Мэйсон нырнул в холодильник, напевая незамысловатый мотив, отдалённо напоминающий «We will rock you».

— Ну а папа-то твой где? — я даже не заметила, что за столом остались только Анчоус и Борода, они успевали шуметь за четверых, а Вулф подошёл ко мне.

— На работе, — ответила я.

— А где он работает?

— В библиотеке.

Смех за столом утих. Там тоже услышали, где работает мой папа.

— О… — выдохнул Вулф, стаскивая с головы бандану и пытаясь стереть ею с лица выражение шока. — О!..

Я удивлённо воззрилась на мужчину. Похоже было, что мои слова лишили его дара речи.

— Где-где?! — недоверчиво переспросил Мейсон.

— В библиотеке!.. — прошептал Вулф. — Лебедев — библиотекарь!

И тут комнату затопила осязаемая тишина. Было бы желание, можно было б разливать по бутылкам.

А потом Анчоус поперхнулся недожёванной рыбкой, и тишина расплескалась дружным хохотом.

Я по-прежнему не понимала, что происходит, а спрашивать опасалась. Хоть папа и отнёсся к Волкам лояльно, хоть они и были мамиными друзьями и пусть даже вели себя вполне дружелюбно… казались странными. Ну, во-первых, не ругались матом. Да-да, именно эта странность первой бросалась в глаза. То есть, в уши. Потом, они в своих косухах и банданах выглядели как выпускники института благородных де… то есть, юношей на маскараде. Этакие доктора наук на отдыхе… и я не могла вспомнить, всегда ли они были такими, или что-то всё-таки изменилось за то время, которое мы не виделись.

Вольные Волки ждали, пока сварятся пельмени, а меня распирало изнутри желание выскочить из дома и помчаться… нет, не к папе.

К Эдику.

Я так давно не видела его! Целых четыре часа! Или даже больше…

На какой-то безумно растянувшийся миг мне примерещилось, что в комнате вдруг оказалось очень-очень много народа. Не только Вольные Волки, но и эмобойзы со всеми их родителями-водителями, и Вера, и Фил, и завсегдатаи пляжа — обе сменные группы и «великолепная четвёрка», и все что-то говорили мне, потому что все чего-то хотели от меня, и голоса сливались в неясный гул…

Я потом удивлялась, как хватило сил выбежать через дверь, а не вымахнуть в окошко, подальше от глюка. Отбежав от дома, остановилась и задумалась. Собственно, чего это я?

Ну подумаешь, заглючило слегка. Надо выпить пару глотков крови, и всё пройдёт. Вот только я же пила кровь совсем недавно и в таком количестве, что могло бы хватить и на месяц спокойной жизни!

Я старательно затолкала поглубже беспокойные мысли о том, что со мной творится что-то странное, если не сказать страшное, и отправилась в сторону дома Эдика, уверенная, что до дома не дойду, Клюев встретит меня на полпути.

Ноги сами повели меня мимо библиотеки, поэтому я воспользовалась оказией, заглянула… вернее, попробовала: на двери висел амбарный замок. Свет, естественно, не горел. Жизнью пахло, но всё больше мышино-кошачьей.

Наверное, папа ушёл куда-нибудь по делам, подумала я намеренно медленно и спокойно. Однако острый коготок беспокойства скрёб изнутри всё сильнее, и первым, что заметил Эдик, когда мы с ним встретились, как я и предполагала, на середине дороги до его дома, была моя тревога.

— Что-то случилось? — спросил он, когда мы наконец прекратили целоваться и оторвались друг от друга. Ну всё-таки совсем первыми привлекли его внимание мои губы, и, когда отвечала, я всё ещё ощущала тепло и мягкость его поцелуя и боролась с желанием выпить своего возлюбленного досуха:

— Н-ничего… просто никак не могу найти папу…

Коротко рассказав Эдику, что приехали байкеры и поп-группа «Эмобойз» и что папа после их приезда начал себя странно вести, я удивилась его вопросу:

— Он не сильно тебя ругал?

— Что ты! Он меня не ругал вообще!

Да, я только что соврала своему любимому, но незачем ему знать таких подробностей о моём папе и наших с ним отношениях.

— Странно… мне показалось, он был настроен решительно и после нашего ухода тебя должна была ждать ой какая головомойка.

— Не-не-не…

Я уже знала, что хочу видеть Эдика своим мужем, и твёрдо решила не рассказывать ему ни-че-го негативного о будущих тесте и тёще.

Он мягко улыбнулся, и мне показалось, что ещё одна такая улыбка — и я задохнусь от любви к нему. Мы возвращались ко мне домой, чтобы посмотреть, как это назвал Эдик, на живых эмо и живых байкеров.

Живые эмо встретили нас на подходах к дому. Они вернулись с пляжа, вернее, их оттуда пригнали родители, в окружении девчонок. Что поделать, подавляющее большинство фролищенских жительниц возрастом от восьми до восемнадцати лет страстно мечтали сменить место жительства. Даже если для этого приходилось влюбляться в мяукающих депрессивные, но такие модные песенки мальчиков-эмо. Вился рядом с ними и Гар. Ему тоже обрыдли родные Фролищи. Подходить с вопросами к Волкам он, видимо, побоялся, а вот крепкая мужская дружба с московскими эмо показалась ему лучшим вариантом.

Эмобойзы пожирали Эдика взглядами, и если бы я не знала, что все они вполне себе традиционной ориентации, подумала бы, что мой Клюев очень нравится и мужчинам тоже. Но нет, оказывается, зависть во взглядах певцов вызвала густая и несколько неряшливая шевелюра и чёрные тени под глазами.

— А чем ты укладываешь волосы?.. А какими тенями ты пользуешься?.. А ты накладываешь пальцами или кисточкой?.. А ты после мытья их расчёсываешь?.. — обступили эмчики Эдика.

Он только успевал поворачиваться и отрицать. Не был, не видел, непричастен!

Мне снова пришлось переключиться с Эдика и мыслей о папе на решение репетиционных проблем «Эмобойз». Слава богу, они все быстро закончились благодаря энтузиазму Игоря и родителей. Пока мы все носились по Фролищам, собирая удлинители и настраивая технику, певцы принимали разнообразные позы и примеряли томные выражения лиц, вытыкиваясь перед девчонками.

Я понимала, что их родители смотрят сквозь пальцы на обилие вертлявых девочек ровно до тех пор, пока они не попросятся в Москву. Но стоит хоть одной из них хотя бы заикнуться на эту тему — и свободный флирт моментально закончится.

Эдик незаметно вытащил меня из гущи событий, когда девочки грамотно отрепетировали фанатский визг, а «Эмобойз» зачирикали свой первый хит. Я успела посочувствовать Гару, которого ржавой пилой по ушам резали звуки эмобойзовых голосов — лицо его искажали такие муки, которые даже с большого-большого расстояния нельзя было принять за восторг. Интересно, что он потом скажет своим новообретённым друзьям…

Мы тихонечко, огородами, вдоль заборов, дружественно обходя встречных коз, пробрались к моему дому.

Со стороны улицы было пусто-пусто и тихо-тихо, а через настежь открытые двери доносились мужские голоса из двора. Мы с Эдиком прошли дом насквозь, я попутно шёпотом объясняла — это кухня, это лестница наверх, там моя комната, а это двери в сад… как-то совсем по-другому мне представлялся первый визит любимого.

По ту сторону дома мой папа стоял на пересечении диагоналей квадрата, углами которого были Вольные Волки. Они больше ничего не говорили, обменивались взглядами.

В глазах потемнело. Мне показалось, Волки готовы наброситься на папу со всех четырёх сторон сразу, и он, пусть выше их всех, пусть умнее — я не уверена, но верю в это! — не сумеет отбиться. Ведь он же не Брюс Ли и не Джеки Чан, а других людей, способных отмахаться от четверых одновременно, так сразу и не вспомнилось.

— Эдик!.. — выдохнула я шёпотом. — Эдик!..

Он кивнул, шагнул со ступенек. Я следом за ним. Волки нас пока не замечали, и я хотела в тот момент только одного: чтобы они не замечали нас как можно дольше.

Мы не сговаривались, но действовали так, словно уже пару-тройку раз репетировали. Выбрали стоящих рядом Бороду и Анчоуса. Мне достался Борода. Разом набросились на них. Папе теперь предстояло отбиваться всего от двоих, неужели не справится с Мейсоном и Вулфом? Не видела, что делает Эдик с Анчоусом, но на Бороду я запрыгнула, как на гимнастического коня! Вцепилась в его косы! Рванула в стороны! Резко! Он взвыл, наконец матерно, и покатился по земле, пытаясь подмять меня под себя. Земля и небо беспрестанно менялись местами, а сосны крутились перед глазами, как спицы велосипеда.

— Надя!!! — услышала я вопль отца. — Наденька!!! Ты что?! Ты что?! Прекрати немедля!!!

Я выпустила бороду Бороды из рук, и меня тут же взяли за плечи и поставили… папа и поставил. Он обеспокоенно заглядывал мне в лицо:

— Наденька, что случилось? Что с тобой?

А у меня в глазах всё ещё порывались провернуться сосны. В паре метров от меня шипел и пританцовывал, загнувшись неведомым кренделем, Эдик. Запястье его левой… или правой? Непонятно что-то, которой именно, руки держал двумя пальчиками Мейсон. Тоже в паре метров, но с другой стороны Анчоус сидел на земле, запрокинув голову, кровь из носа бодро лилась на модную кожаную жилетку, а вокруг суетились Вулф и Борода с платками.

— Э… папа… мы…

— Успокойся, Надя, всё хорошо!

— Э… — ну раз всё хорошо, то попрошу, была не была: — Отпустите Эдика! Пожалуйста!

— Вов… — робко позвал папа, и Мэйсон скривился:

— Пусть сначала слово даст, что больше не будет кидаться!

Эдик что-то просипел.

А я, кажется, начинала понимать.

Папа назвал Мэйсона — Вовой. Предположить, что они раззнакомились за последние несколько часов, было бы, наверное, несколько нелогично. Выходит, были знакомы и раньше? Дальше понимание не продвигалось, но и этого на первое время мне оказалось достаточно.

Мэйсон разжал пальцы, и Эдик рухнул на землю. Я тут же метнулась к нему, выворачиваясь из-под папиных рук.

— Эдик, ты цел? Эдик, с тобой всё в порядке? Эдик?..

Он кивал, стонал и медленно возвращал телу человеческую форму. Левую руку ему всё-таки вывихнули, и одобрительное волчье кряканье сопровождало мои манипуляции, после которых Эдик резко вскрикнул и получил назад руку в нормальном положении со вставшими на место суставами.

Всё это время в моей голове испуганными воробьями мельтешили мысли, путались, перекрикивая одна другую. Эдика — жалко. Что происходит — непонятно. Почему папа… почему Волки… почему, что, как?!

Уже не первый раз все мысли скопом отразились на моём лице, и Эдик крепко, хоть и одной рукой, обнял меня, шёпотом призывая успокоиться и не волноваться, потому что всё хорошо.

Блин, и этот туда же.

Папа переглянулся с Вольными Волками, которые выстроились за его спиной в шеренгу.

— Дочь… я хотел рассказать тебе сразу…

Вулф кашлянул, и папа недовольно тряхнул головой:

— Да, я не хотел тебе этого вообще рассказывать! Но так получилось, о чём я сожалею…

Мэйсон тоже покашлял. Папа хмыкнул:

— Да, представьте себе, сожалею! Очень жаль, что всё так получилось…

Закашлял Анчоус, который просто подавился очередной рыбкой, но папа подпрыгнул на месте:

— Да рассказывайте же сами, если я всё не так говорю! Ну! Смелее! Вы — Вольные Волки, я — глава всей вашей шайки, Скорпион, предатель, выбравший семейную жизнь взамен свободы, я, не вернувшийся к вам, даже когда ушёл из семьи… что ещё?!

Я во все глаза смотрела на папу.

Эдик тоже.

Мы переглянулись.

— Невероятно! — выдохнул Клюев.

Папа фыркнул, неуловимо меняясь прямо на глазах:

— Вероятно, вероятно.

Он словно стал ещё выше. Ещё шире в плечах. И поза стала… свободнее, что ли. И в глазах появился задорный блеск, а на лице проступила печать дорожного ветра, другим не заметная, а мне так очень даже.

Папа подошёл ко мне, улыбнулся — не то чтобы грустно, а просто с осознанием того, что говорит сейчас о прошлом, которого не вернуть:

— Карина влюбилась сначала не в меня, а в мой байк и в блеск заклёпок на куртке. А ещё ей нравились мои сапоги. А потом уже за наружной штукатуркой она разглядела и меня.

Эдик сильнее прижал меня к себе. Я стиснула его здоровую руку своими.

— А потом Карине всё надоело. И она влюбилась в другого. И я уехал сюда, чтобы не мешать её счастью. Вулф и Борода свидетели — я ушёл всерьёз.

— Подтверждаю, — кивнул Вулф.

— Угу, — кивнул Борода.

Анчоус кивнул молча, хоть его и не просили, а Мэйсон скривил губы:

— А что касается меня, так я не понимаю и сейчас. Ну бросила жена. Ну сбежала к другому. Что, из-за этого надо предавать друзей, сбегать от них и десять лет — да что там, больше! — не подавать признаков жизни?

— Мы ведь искали тебя, — поддакнул Борода, и папа тут же окрысился:

— Плохо искали, значит! Я ушёл, и всерьёз, но я не прятался!

Вольные Волки как один смутились, и сквозь загар на обветренной коже щёк проступил румянец.

— Так… так значит… папа… ты — байкер? — сделала я наконец-то вывод.

Все заулыбались.

Я уже говорила, что Капитан Очевидность — моё второе имя? Нет, конечно, обычно я соображаю быстрее. Но как-то слишком много событий в последнюю неделю происходит на единицу времени.

Я не успеваю. У меня мозг проворачивается и буксует от обилия новостей.

— Байкер, — улыбнулся папа.

— У-у-у, ещё какой! — провыл Вулф.

Ну, собственно, вот и узнала я что-то о своём папе.

Я поехала с папой — Вулф доверил ему свой байк, а сам сел с Мэйсоном. Эдик в знак примирения ехал с Анчоусом, и только Борода гордо катил в одиночестве.

Фролищи успели услышать рёв моторов, но заметить метнувшиеся по улице мотоциклы не успели.

Я уже была готова к тому, что байк на грунтовой дороге превратит меня в отбивную, поэтому немало удивилась очень мягкому ходу машины. Даже когда папа, раздухарившись, наподдавал газу, и мы взлетали, как с трамплина, с какого-нибудь бугорка, я не ощущала ничего, кроме восторга полёта. Ну и, когда мотоцикл, к дальним полётам не приспособленный, приземлялся на заднее колесо, проезжал несколько метров, вставал на оба колеса, я, конечно, всё это чувствовала, но… но с Эдиком по грунтовке ехать было гораздо больнее!

Солнце стояло в зените, и казалось таким естественным, что суровые байкеры в косухах облегчённого варианта мчатся белым днём среди корабельных сосен, вздымая клубы желтоватой пыли! Я прижималась к папиной спине и каким-то непостижимым образом чувствовала, что только теперь он по-настоящему готов защитить меня от кого и от чего угодно. Даже от Косичкобородца.

И внезапно я поняла, что, вернее, кого мне напоминают Вольные Волки.

Мушкетёров! Борода — Портос размерами, Мэйсон — Арамис манерами, Анчоус — д’Артаньян характером… А мой папа, конечно же, Атос. Мне и в фильме Атос больше всех нравился, и в книге, и какая разница, что у папы волосы и глаза светлые? Зато лицо аристократическое, да. Лучше, чем у Смехова. И молчать он умеет, как настоящий Атос. И таким же строгим быть. И вообще!

Заложив большой круг по местностям, в которых я пока ещё плоховато ориентировалась, только то и поняла, что возвращались мы со стороны химбата, мы вернулись к посёлку той самой дорогой, по которой я буквально вчера ещё бегала, полная яростного возбуждения и страха за папу. Теперь у меня прибавилось уверенности в том, что Лебедевых так просто не возьмёшь, даже если они и просто люди.

— Бегите домой, малыши! — хохотал Вулф, обращаясь к нам с Эдиком. — А мы тут ещё чутку вашего библиотекаря погоняем!

Мне так нравилось, что он называет папу — нашим! Что он не разделяет меня и Эдика и, говоря «вы», подразумевает нас двоих как единое целое!

Папа улыбался и шельмовски щурился, и я знала: если кто кого и погоняет, так это он Волков, но никак уж не наоборот.

Мотоциклы умчались, унесли с собой папу и его друзей, а мы с Эдиком отправились ко мне домой.

Теперь уже не спешили, не торопились, и Эдик спокойно разглядывал увитую клематисами арку над скамейкой, белоснежные резные наличники, словно светящиеся на фоне тёмно-зелёных стен, карабкающиеся по ним «всё выше, и выше, и выше» побеги бешеного огурца и душистого горошка, свисающие из кашпо плети настурций. Июнь ещё не кончился, а папина рассада, тщательно оберегаемая аж с февраля месяца, уже вовсю цвела и благоухала.

Эдик умилялся цветочкам, а я умилялась его умилению. Кто знает, производили ли на него раньше такое сильное впечатление все эти ребристые граммофоны настурций, свечи соцветий горошка, грозди бутонов клематиса? Однако стоя рядом со мной, источая божественный аромат собственной крови, он, казалось, был готов расцеловать каждый листик, каждый лепесток…

Лучше бы меня поцеловал, что ли.

Эдик улыбнулся, когда его взгляд поднялся до окон второго этажа по побегу горошка:

— Это отсюда ты Гаровы вопли слушала?

— Ага… э, а откуда ты знаешь, что…

— А что, думаешь, я стоял по другую сторону дома и не слышал этот очаровательный басок?

Я, сама того не ожидая, смутилась:

— Вообще-то, у Игоря тенор… кажется…

— Какая разница! — беспечно отмахнулся Клюев. Он медлил, не переступая порог: — Может, в дом пригласишь?

— Приглашу, конечно…

Он слишком ехидно улыбался для того, чтобы эти слова значили просто желание попасть в мой дом.

— Эдик?

— Да?

— Проходи.

— С удовольствием! — он шагнул в дом, подхватил меня на руки, на удивление ловко, я даже не задела ногами стен коридорчика, и отнёс прямиком на кухню.

Моё сердце билось в такт с пульсацией синих жилок на шее Эдика. Мне всё труднее было сдерживать себя. Странным образом успокаивали прикосновения — то, как мой любимый касается моих рук. Он гладил ладонью пальцы, а потом вдруг пальцами нажимал на ладони, и моя бешеная жажда утихала. Я становилась с каждой минутой всё адекватнее, и скоро звук биения сердца Эдика перестал быть единственным, что я могла в тот момент слышать.

Снова зачирикали за окном птицы, донеслось блеянье Упы (я научилась узнавать её голос по особой мелодичности в сравнении с остальными козами). Сквозь радугу пульсирующих пёстрых пятен перед глазами наконец проступили родные стены кухни. Филёнчатые шкафчики — светлые, сосновые, папиной ручной работы, холодильник в магнитиках и записках, надраенная до солнечного блеска плита, кремовое кружево занавесок… и Эдик. Да, я знаю, что это прозвучит дико, но он так классно смотрелся в интерьере нашей кухни! Словно всегда был здесь!

Я правильно выбрала себе мужа. Будущего, разумеется, но это вопрос времени.

— Эдик…

— Наденька…

Мы сидели друг против друга, держась за руки. Мы смотрели друг другу в глаза. Бездонная копилка «вечных мгновений» жадно глотала каждый взмах ресниц, каждый вздох — а дышали мы в унисон…

— Наденька… я вампир.

— Че… че-го?! — подпрыгнула я, чуть не разбив вдребезги мысленную копилку. — Ты это… ты так не шути!

— Я не шучу, — скромно потупил глаза любимый.

— Ты — вампир, и ты — не шутишь?

Кажется, он заметил опасное напряжение в моём голосе, но даже перестал прятать глаза, бесстрашно попёр на амбразуру:

— Да.

Короткое «да» взорвало мой бастион до основания.

Осыпаемая колкими крошками вдребезги разбитого бешенства, я опустилась на стул и даже позволила ему снова сжать свои ладони.

— Эдик…

— Наденька…

Мы, как древняя пластинка, у которой иголка перескакивала на одну и ту же бороздку, повторили эти позывные ещё раз пять, только с разными интонациями. И мне даже показалось, что смогли что-то объяснить ими друг другу. Ведь я так чётко расшифровывала каждый его призыв! Столько чувств вкладывала в своё негромкое и проникновенное:

— Эдик…

«Ты осёл. Какой же ты осёл. Мне ты, значит, не веришь, что я вампир, а я должна поверить в твоё враньё».

— Наденька…

«Вампиров не бывает. Понимаешь? Не бы-ва-ет. Но, раз ты хочешь в них поиграть…»

— Эдик…

«Я — вампир. Я — вампир! Я — вампир!!!»

— Наденька…

«Ну раз ты вампир, то и я вампир. Не кочевряжься, давай играть вместе…»

— Эдик…

«Я не играю, ну как мне ещё объяснить тебе, что не играю, что я вампир, настоящий, кровопьющий, жаждущий твоей умопомрачительно пахнущей крови…»

— Наденька…

«Говорю же тебе. Ты вампир, и я вампир, оба мы вампиры…»

— Эдик…

«Ты даже представить себе не можешь, как же я тебя люблю!»

— Наденька…

«Нет, это ты даже представить себе не можешь, как же люблю тебя — я!»

— Ладно, Эдик… я тебе верю, но…

Договорить мне не дал обжигающе страстный поцелуй.

Так он меня не целовал ещё ни разу!

Светлая уютная кухня снова растворилась в радужных переливах, а все звуки улицы превратились в далёкое эхо, и не осталось ничего, кроме требовательных губ Эдика и запаха его сладкой, сладкой крови…